Главная страница 1страница 2 ... страница 40страница 41
См. графическую копию официальной публикации

Фельдштейн Г. С.
Психологические основы и юридическая конструкция форм виновности в уголовном праве
Москва, товарищество типо-литографии Владимир Чичерин, 1903 г.


Предисловие

Приступая к собиранию материалов по вопросу о влиянии, которое могут оказывать на уголовное вменение умысел и неосторожность деятеля, мы предполагали, что нам удастся закончить обработку интересовавшей нас проблемы в ныне выпускаемой в свет книге. Относительно скоро, однако, пришлось убедиться, что обилие материалов делает неосуществимым наше первоначальное предположение.

Выпускаемой нами в свет книге мы предпосылаем введение; наряду с неизбежными вопросами об общем характере и плане исследования мы помещаем в нем исторический очерк возникновения и хода развития понятия виновности вместе с выводами по главному предмету нашего труда. Эта часть введения покоится на изучении всего того материала, которым, с нашей точки зрения, необходимо воспользоваться для более или менее всестороннего разрешения проблемы виновности в уголовном праве. В первой части нашего труда мы останавливаемся со значительной подробностью на психологических основах учения о виновности. Мы даем здесь, между прочим, весьма полный обзор всевозможных взглядов по вопросу о бессознательной психической деятельности и природе воли. Во второй части нашей книги мы затрагиваем вопрос о конструкции виновности в Моисеевом законодательстве и римском праве. Защита нами в некоторых частях нашего труда взглядов, значительно отклоняющихся от господствующих в литературе вопроса, сделала для нас необходимым самое детальное обоснование точек зрения, считаемых нами правильными.

Мы не отказываемся от мысли об опубликовании собранных нами материалов и по вопросу о конструкции виновности в доктрине и законодательствах как средних веков, так и нового времени. Если мы, однако, уже теперь решились выпустить нашу книгу в том виде, как она появляется, то делаем это, помимо соображений об объеме труда, еще ввиду следующего: мы осмеливаемся думать, что предлагаемое нами читателям составляет, в общем, уже само по себе довольно законченную попытку разрешения наиболее существенных сторон проблемы виновности в уголовном праве.

...die Geschichte des Strafrechts der Volker ist ein Stick der Pshychologie der Menschhait.

R.V.Ihering. Das Schuldmoment im rцmischen

Privatrecht/Verm.Schriften. 1879. 157

Введение

Отдел первый. Общий характер и план исследования

1

Великий основатель науки об обществе О.Конт различал науки теоретические и науки практические, или искусства. Относительно первых он допускал, что они обнимают наши знания о природе, относительно вторых предполагал, что содержание их сводится к тем приемам, которые мы извлекаем из наших знаний о природе для изменения последней в свою пользу *(1). Искусства или науки практические должны, по мысли О.Конта, быть отделены от наук теоретических, как науки производные от основных. Мало того. Искусства находятся в тесной зависимости не только от одной какой-нибудь, но от нескольких, а иногда даже от всех главных теоретических наук. Искусство ведения земледелия на рациональных началах предполагает, напр., по О.Конту, применение знаний, входящих в состав физиологии, химии, физики, астрономии и проч.

Отдельные науки теоретические, которые О.Конт группирует "в порядке их естественной связи и соответственно их взаимной зависимости", а вместе с тем в порядке постепенно возрастающей "ложности их, обнимают собой явления тел неорганических и органических. В области органической, или, как выражается О.Конт, в сфере "физики органической", можно различить две отдельные науки:

физиологию в тесном смысле и основанную на ней социальную физику или социологию. Как наука, стоящая в конце того ряда дисциплин, о которых говорит О.Конт, она является наукой наиболее сложной. Эта сложность не постулирует, однако, других принципов для указания той цели, к которой следует стремиться в этой дисциплине. Как и в других сферах знания, и в области социологии следует стремиться, прежде всего, к раскрытию законов явлений и стараться формулировать те принципы, которые определяют взаимную связь социальных явлений как при их одновременном существовании, так и в историческом их росте. Другими словами, цель социологии сводится к открытию постоянных законов, управляющих общественными явлениями и их сменой. О. Конт в некотором смысле противополагал социальной статике социальную динамику; под область первой он подводит изучение законов сосуществования явлений, целью социальной динамики считает открытие законов, управляющих ходом общественных явлений, - изучение законов их последовательности. Статическая сторона изучения имеет дать, таким образом, в результате законы социального существования в смысле характеристики неподвижного состояния обществ, динамическая сторона изучения посвящается между тем исключительно законам развития социального строя. Таковы те цели, которые, с точки зрения учения О.Конта, должны быть поставлены чистой или теоретической социологии. При конструировании деталей метода изучения социологических феноменов О.Конт продолжает настаивать на том, что для исследователя не должны представлять интереса ни конечные причины, ни сущности и что вполне достаточно ограничиться изучением связи наблюдаемых фактов в отношении их взаимного преемства, ограничиться изучением тех отношений, которые при одних и тех же обстоятельствах бывают теми же самыми. О.Конт вполне довольствуется, таким образом, исследованием законов явлений, законов феноменальной их стороны.

Но рядом с теоретической наукой социологии может претендовать на существование и дисциплина социологии прикладной. В связи с особенностью предмета социологии сфера отдельных дисциплин, подходящих под понятие социологии прикладной, должна быть посвящена утилизированию сведений, добытых путем чистых социальных дисциплин, для удовлетворения тех социальных потребностей и разрешения тех социальных задач, которые могут возникать в жизни общества. Как и в других областях знания, мы и в данном случае встречаемся с областью знания, производной по отношению к основной, каковой является теоретическое знание. На эту, зависящую от знания теоретического, сферу знания прикладного выпадает, к тому, доля давать ответы на вопросы о том, в какой форме лучше всего могут быть удовлетворены те потребности, которые выставляются практической жизнью. Вполне понятно, однако, что удовлетворительный ответ на этого рода вопросы может быть дан только притом условии, если отвечающий станет считаться с теми законами, которые установлены в науках чистых. Подобно тому как рациональное земледелие, в качестве науки прикладной, требует сочетания знаний физиологических, химических, физических и проч., так и вопросы социологии прикладной требуют огромного запаса знаний из смежных с социологией областей, и в частности из той сферы, в которой предмет социологии - общество - выступает не как наименьшая единица, но как, в свою очередь, сложное целое, которое под руками исследователя разлагается на более дробные единицы, на индивидов, на те частицы, которые, в своей совокупности, дают общество - эту единицу социологии.

Вот та часть учения О.Конта, которая и поныне не утратила своего высокого значения и обусловила в своем последовательном проведении обогащение сокровищницы человеческого знания такими сведениями, которые легко могут быть проверенными и которые дают возможность устанавливать эмпирические законы явлений.

Наука права является ветвью социологии, одной из дисциплин, в нее входящих, а вместе с тем и к этой науке вполне применимы, следовательно, те общие приемы исследования, о которых речь была выше *(2). Исходя из тех же начал положительной философии, нам следует различать две особые науки уголовного права: чистую и прикладную. Первая должна ставить себе целью исследование законов, управляющих развитием тех феноменов, которые подводятся под понятие преступления и наказания, задача же прикладной науки уголовного права сводится к построению такой уголовно-правовой системы, которая находилась бы в согласии с потребностями данного времени. Тот способ выражения, который наиболее соответствует истинной прикладной социологии, является, по меткому выражению Дж. Ст. Милля, "повелительным наклонением". "Все, замечает этот английский мыслитель, что говорит правилами или предписаниями, а не утверждениями, относящимися к фактам, есть искусство" *(3). Все это как нельзя более применимо и к положениям прикладной науки уголовного права.

С таким, с нашей точки зрения, удовлетворительным конструированием задач науки уголовного права мы встречаемся в отчетливо и резко выраженной форме в трудах проф. Г.Е.Колоколов *(4).

Но такая общая формулировка задач исследования в области преступления и наказания сама по себе еще недостаточна. Для того чтобы исследование в этой сфере приводило к удовлетворительным результатам, необходимо выяснить, какова природа явлений, входящих в область тех наблюдений, которые составят материал для индукции чистой науки уголовного права.

Отвечая на этот вопрос, нам кажется, следует исходить из следующих соображений. Чистая наука уголовного права, стремясь к выяснению причинной связи, сцепляющей явления уголовно-правового характера, стремясь к выяснению законов сосуществования и эволюции тех социальных феноменов, которые носят названия преступления и наказания, должна иметь главнейшим образом дело с правом историческим, с правом положительным. Только эта область явлений, носящих или прежде на себе носивших печать принудительности в форме социальной санкции, может выступать с оттенком социального феномена раr excellence. Необходимость обратить прежде всего внимание на эту сторону исследования и перенести центр тяжести на этот объект указывает совершенно правильно проф. Колоколов. Совершенно неправильно, однако, кажется нам, ограничивать только областью положительного права предмет, подлежащий ведению чистой науки уголовного права. Несомненно, что на этом пути придется посвятить значительное внимание и самим тем факторам, которые определяют собой общий ход развития уголовного права. В тех случаях, когда исследователю удается выяснить связь положительного права с теми понятиями, которые так или иначе, по разным причинам влияли на институты положительного права, открывается возможность только глубже проникнуть в истинную причину, управляющую законами развития уголовного права в его статическом и динамическом состоянии. Если исследователь, изучая общие условия роста уголовно-правового самосознания у того или другого народа в той форме, как оно сказалось в его уголовно-правовом законодательстве, вместе с тем остановится, например, на изучении доктрины права, то этим путем ему, несомненно, удастся содействовать уяснению культурно-исторического фона положительного законодательства, уяснению той подкладки исторически существовавшего и действующего права, которая, по крайней мере в отношении эпох, более близких к нам, почти неотделима от права положительного. Объяснение этого явления лежит в том, что право составляет часть общей духовной и культурной жизни человечества и что, по мудрому слову Иеринга, право развивается не из себя, а извне.

Вообще, вряд ли может быть сомнение, что изучение данных доктрины права - того, что обозначается отчасти немецкими терминами Juristenrecht, das Recht der Wissenschaft, оказывает иногда решающее значение на ход развития права данного народа. Оставляя даже в стороне некоторые особо рельефные примеры, которые дает нам история развития отдельных законодательств, мы не станем ссылаться для доказательства нашей мысли на право римское, слишком далекое от нас, и на роль iuris periti и prudentes в деле преобразования узких норм римского цивильного права в такие институты, которые могли быть восприняты впоследствии созревшими в культурном отношении, новыми христианскими европейскими народами. Мы укажем, однако, на то, что благодаря доктрине, благодаря деятельности ученых юристов и судей, римское право было введено в практику в Германии XVI и XVII вв. На целом ряде законодательных памятников конца XVIII в. и начала XIX в. лежит, кроме того, в свою очередь, печать доктрины. Они предлагают право, не освященное временем, но подсказанное отвлеченными, иногда метафизическими соображениями. Говоря о влиянии доктрины как фактора права, мы не можем, тем не менее, игнорировать, что доктрина права значительно отличается рядом признаков от права положительного и что она имеет свою особую природу. С нашей точки зрения, не подлежит только сомнению, что наука права может оказывать косвенное влияние на развитие права в той или другой стране *(5) и что ею косвенно вырабатывается целый ряд институтов *(6). Некоторые современные юристы, как, напр., Регельсбергер, принимают и теперь, что communis opinio doctorum может составить собою такую норму, которая имеет за себя презумпцию правильности и что добросовестный судья, при некоторых обстоятельствах, обязан подчиняться этому opinio до тех, по крайней мере, пор, пока не составит себе полного убеждения в несостоятельности воззрения, защищаемого communis opinio. Вообще, современная общая теория права склонна расширять, в лице своих наиболее прогрессивных представителей, понятия правового и на те формы регулирования отношений между отдельными членами общества, в которых отсутствует признак обязательности. Вместе с тем находят возможным утверждать, что и римский judex и преторы, наравне с германскими средневековыми шеффенами, учеными исследователями и всеми прочими, вообще участвующими в процессе создания права, одинаково выступают в истории права с несомненной ролью органов правообразующей власти. Но это равносильно уравнению в качестве факторов правообразования элементов, не имеющих принудительности, с теми элементами правообразования, которые выступают в форме приказов и снабжены, следовательно, моментом принудительности *(7), *(8).

Мы видим, таким образом, что то, что может быть названо чистой наукой уголовного права, нецелесообразно ограничивать областью одного только положительного права. Вместе с обнаружением того несомненного влияния, которое оказывают на рост права интеллектуальные усилия вообще и законодателя в частности, т.е. интеллектуальные усилия тех, от кого законодатель заимствует свои нормы, и его усилия личные - изучение доктрины права становится такою же необходимою частью для познания законов, связи и развития права, такой же необходимою составною частью чистой науки уголовного права, как и право положительное. Доктрина права, несомненно, является тем цементом, который приспособляет положительное право к существующим условиям, заполняет собой и сглаживает все то, что может становиться между ними. Положительное право, в силу присущего ему консервативного характера, уже очень быстро отстает от жизни, которую ему предстоит регулировать. В этих случаях, в ряду других средств, на помощь приходит, между прочим, и доктрина, а вместе с тем и то, каким право является у данного народа в данный момент, далеко не характеризуется одним только положительным законодательством. Только сопоставление этого последнего с данными доктрины способно дать более или менее верную картину того, каково право того или другого народа в данный момент. Тесное взаимодействие между правом и доктриной находит свое подтверждение и в том обстоятельстве, каким образом возникает иногда та или другая теория, то или другое научное конструирование данных юридической жизни. Зачастую тот или другой теоретический взгляд возникает путем обобщения несовершенств, к которым приводит положительное право в его применении на практике.

Но если задача социальных наук и в частности уголовного правоведения сводится к изучению законов сосуществования и эволюции той области социальных явлений, которая подходит под понятие уголовного права и доктрины, то этой чисто, так сказать, наблюдательной деятельностью наука правоведения не должна довольствоваться. Этот прием исследования, к каким существенным заключениям он ни приводил бы в деле формулирования тех очень важных для человеческого общества выводов по вопросу о взаимной связи правовых явлений между собой и отношении этих последних, в свою очередь, к другим условиям и факторам общественного развития и проч., этот прием исследования, повторяем, как ни важен он был бы в том смысле, что дает жизнь науке о существующем или существовавшем, он все-таки не может еще удовлетворить всех тех потребностей, к удовлетворению которых стремятся при помощи права. Наука о том, что существует, предполагает еще дополнение областью знания, направленной к выяснению того, что должно быть. Ум исследователя не успокаивается, пока не получает ответа на вопрос, каково то право, каков должен быть тот идеальный юридический строй, который удовлетворял бы существующим потребностям, был бы с ним в соответствии.

По аналогии с прикладной социальной наукой, или, вернее, как органическая составная часть ее, выступает и прикладное правоведение, область политики или искусства. Чистая наука уголовного права дает нам знание тех законов развития, которые лежат в основании эволюции права. Вместе с тем, знание законов отношений даст нам возможность предвидения того, к каким эффектам, при наличности известных условий, приведет то или другое состояние, та или другая формулировка уголовно-правовой нормы. Эти-то выводы о modus operandi уголовно-правовых норм в процессе эволюции права получают огромное значение в тех случаях, когда возникает вопрос о том, какими средствами можно удовлетворить самым действительным образом известному ряду потребностей, как вызвать тот или другой желательный эффект, - при помощи создания каких институтов достигнуть той или другой полезной цели. Но раз это так, то вместе с тем становится ясным, что данные чистой науки уголовного права и те выводы, к которым они приводят, утилизируются непосредственно прикладной наукой уголовного права, что достигнутое в области первой дисциплины "savoir" дает возможность "prevoir", а вместе с тем позволяет выступать с необходимой уверенностью в области разрешения тех практических задач, которые ставятся на очередь в той или другой области правоведения общественной жизнью.

Если выводы чистой науки уголовного права дают нам тот необходимый материал, который может иметь значение при выработке конструкций de lege ferenda, то легко видеть, что между тем как в чистой науке приходится оперировать главным образом при помощи комплекса данных положительного права и доктрины, в области прикладной науки уголовного права приходится сталкиваться только с выводами из этого материала, а, следовательно, с положениями, носящими теоретический характер. И на самом деле, в области прикладной науки уголовного права приходится иметь дело часто с выбором той или другой конструкции или, в крайнем случае, с самым процессом ее построения. Самый материал, таким образом, с которым приходится оперировать в прикладной науке уголовного права, принадлежит главным образом к области доктрины, а не права положительного. Когда трактуется о том, какая конструкция представляется наиболее целесообразной при данных наличных условиях, то речь, по-видимому, идет не о праве действующем, но о таких институтах, которые еще ждут только того, чтобы быть утилизированными законодателем. Если доктрина не может быть игнорирована в изучении законов эволюции уголовно-правового законодательства, то еще менее это допустимо, по-видимому, в области прикладной науки уголовного права.

Но ошибочно, однако, было бы думать, что доктрина, образующая собой центральный пункт в сфере политики уголовного права, в сфере прикладной науки, является исключительным и единственным объектом этой дисциплины. Несомненно, что и данные положительного права, исторически существовавшего или фактически действующего, могут иметь для прикладной науки огромную важность. Не все народы стоят на одинаковой ступени развития, и юридический строй их находится в зависимости от целого ряда разнообразных условий: культурных, исторических, географических и проч. Вместе с тем в каждый данный момент могут быть найдены такие государства, которые побывали уже как раз в таких условиях, в каких именно находится то государство, которому предстоит ответить на вопрос о том, в какой форме лучше всего может быть удовлетворена та или другая или целый ряд потребностей. Хотя в жизни ничто, говорят, не повторяется и поток ее представляет собой в некотором отношении только ряд аналогичных форм, не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что некоторым народам удается обладать уже тем, что для других является только объектом горячих желаний. Некоторым народам удалось далеко уйти вперед от других на пути своего исторического призвания. Путем приспособления и часто горького опыта народы эти успели выработать у себя такие формы и институты, которые наилучшим образом учитывают существующие потребности, - такие институты, которые для народов, у которых только впервые возникают те или другие потребности, у народов, которые только приближаются к тем ступеням, на которых возникают эти потребности, не достигли даже сколько-нибудь отчетливой формулировки. При таких обстоятельствах постановления положительного законодательства народов, побывавших уже прежде в сходных условиях, ничем, в сущности, не отличаются от той доктрины, которая создается в качестве идеального построения для удовлетворения известным государственным потребностям и является предвосхищением, - антипатией законодательства. Да и вообще, кажется нам, было бы ни на чем не основанным капризом, если бы прикладная наука игнорировала известные способы регулирования каких-либо отношений, - способы, вполне целесообразные для данных условий момента и проверенные опытом, - только по тому соображению, что то или другое нововведение, та или другая теоретическая конструкция уже применена где-либо на практике, уже возведена на степень положительного законодательства в каком-нибудь уголке мира.



С отрицанием того факта, что материал положительного законодательства - может играть более или менее видную роль в прикладной науке права, мы встречаемся у проф. Колоколова. Указав, что прикладная наука имеет своей задачей построение идеальной уголовно-правовой системы, которая могла бы служить руководством для судей и законодателей, "мы не можем, замечает почтенный профессор, относиться сочувственно к той постановке дела, с какою мы встречаемся у современных криминалистов. В самом деле: какая роль отводится в литературе тем исследованиям, которые устанавливают идеальные начала уголовного права и имеют поэтому характер науки прикладной? Такие исследования составляют, в глазах криминалистов, необходимый базис для работ догматических: с помощью их ученые пытаются осветить и свести в гармоническую систему действующие юридические начала. Ясно, что, с установленной нами точки зрения, господствующая школа неправильно смешивает науку прикладную с исследованиями права положительного. И такое смешение отражается, на наш взгляд, самым неблагоприятным образом как на догме, так и на построении идеальной уголовно-правовой системы..." *(9). В дальнейшем изложении проф. Колоколов старается вообще дать, как он выражается, опыт по прикладной науке уголовного строго отделенной от догмы, и выделить, таким образом, безусловно, область руководящих юридических начал от области положительного законодательства. После изложенных нами выше соображений мы, с нашей точки зрения, не можем согласиться с таким разграничением чистой и прикладной наук уголовного права, в основание которого полагался бы признак предмета исследования, как это мы встречаем в конструкции проф. Колоколова. Нам представляется необходимым выдвинуть на первый план, в качестве момента различия, не объект, но цель, с которой исследование производится. В первом случае в той комбинации, когда речь идет об открытии законов юридического развития, мы будем иметь дело с юридическими особенностями быта данного народа, с особенностями его нравов, с кругом идей, доступных людям известной среды и проч. Мы будем иметь дело, другими словами, с изучением на первом плане данных положительного законодательства и его фона. Это изучение будет при этом иметь своей целью открытие законов существующего. В той комбинации, наоборот, где мы стараемся ответить на вопрос о том, в форму каких институтов следует облачить то или другое удовлетворение потребностей, в тех случаях, где идет речь о вопросах de lege ferenda, мы утилизируем выводы чистой науки, выражаем наши заключения в форме известных теорий. Утилизируя, однако, данные доктрины, мы не можем вместе с тем игнорировать данных положительного права в тех комбинациях, когда они дают собой ответ на вопрос о том, как быть в том или другом случае. Только момент цели остается, таким образом, последовательно проведенным и отличающим, в качестве постоянного признака, чистую науку уголовного права от науки прикладной, отличающим науку в собственном смысле от искусства. Утверждая, что положительное право и доктрина должны выступать в качестве объекта исследования в области и чистой, и прикладной науки, мы прибавим еще следующее. Внесение розни в такие две, тесно друг с другом связанные категории, как право положительное и доктрина, было бы чем-то искусственным уже потому, что только взаимное пополнение их друг другом дает законченную картину юридической жизни народа.

То, что нами было сказано до сих пор, только отчасти еще определило тот предмет, а главное, те приемы его изучения, которые предполагаются содержанием чистой и прикладной науки уголовного права. Более полное освещение этой проблемы, возможно, кажется нам, только при помощи выяснения тех особенностей, которые представляет собой та наука, частью, одной стороной которой является правоведение. Этой наукой, обнимающей собой и юриспруденцию, в широком смысле этого слова, является, как мы видели выше, социология. Но каковы те особенности этой последней, которые предопределяют собой метод изучения права и в частности-права уголовного?



Еще О.Конт в своей классификации наук, разграничив науки чистые, или теоретические, от искусств или наук практических, принимал, что, в свою очередь, в сфере наук теоретических следует различать дисциплины абстрактные и конкретные, или науки основные и вторичные. Разница между обоими этими классами наук, по определению О.Конта, сводится к тому, что науки абстрактные или общие "имеют предметом открытие законов, управляющих различными классами явлений, рассматривая все мыслимые случаи"; науки же "конкретные, частные, называемые также иногда науками естественными в собственном смысле, состоят в приложении этих законов к действительной истории существующих вещей" *(10). Несколько туманный характер формулировки О.Конта значительно выигрывает в ясности, когда это различие наук общих и частных иллюстрируется на примерах. Предметами отдельных наук могут быть те же объекты, которые составляют собой как бы вид в области предмета другой науки. Общая физиология и зоология, а равно ботаника, могут служить примером такого взаимоотношения предметов наук. Главнейшей практической консенквенцией, вытекающей из взаимоотношения наук общих и частных, является то, что для некоторых наук общих материал доставляется отчасти изучением тех частных явлений, которые составляют данные наукой частных. Общая физиология, как наука, немыслима без заимствования, без опоры на зоологию и ботанику; химия, как наука общая, в качестве дисциплины, рассматривающей всевозможные комбинации сочетания молекул при всех мыслимых комбинациях, будет дисциплиной общей по отношению, например, к минералогии и проч. Социология, как наука об обществе, является такой сложной и такой общей, абстрактной в смысле Конта дисциплиной, которая нуждается для формулирования тех законов, исследование которых является ее ближайшей целью, а также для дедуктивной проверки этих законов, в помощи целого ряда других, более частных дисциплин. В ряду этих частных дисциплин, дающих возможность социологу проверять правильность выводов социологии, или, вернее, целого ряда социологических дисциплин, входящих в ее состав, путем дедуктивным, О.Конт первое место отводит физиологии. Физиология и физика социальная являлись у О.Конта двумя великими отделами физики органической, причем физика социальная основана на физиологии. В этой части учения О.Конта заключается одна из наиболее ярко выраженных ошибок его классификации. Великий мыслитель совершенно исключает из своей классификации психологию, как опытную дисциплину, заслуживающую место наряду с физиологией, и всецело вытесняет ее из своей схемы. О.Конт исходит из того, что душевная жизнь и ее законы навсегда останутся тайной. Ни один позитивист не должен, думал Конт, вступать на этот путь исследования. Что такое душа, это недоступная тайна и тайной останется навсегда. Вместо психологии О.Конт выдвигал, как известно, особую теорию мозга - физиологию мозга. В этой части физиологии он отводил более или менее видное место изучению по субъективному методу умственных явлений - исследованию их генетического порядка и взаимоотношения. Результаты, достигнутые путем этих приемов, должны поверяться, по мысли О.Конта, при помощи изучения животной психологии. О.Конт допускал при этом, что его теория мозга, как составная часть физиологии, может вести к обнаружению тех свойств человека, которые объясняют его участие в социальном целом. Конт исходит при допущении этого из того, что эмоциональная сторона преобладает в человеке над умственной, что в основании эмоциональной стороны лежат два порядка элементарных стремлений, вытекающих, с одной стороны, из инстинкта самосохранения, и, с другой - из покровительства жизни. Эта двойственность наклонностей, консолидирующихся в формах эгоизма и альтруизма, дает возможность развитию социальной жизни и обусловливает ближайшим образом ход ее эволюции. Оставаясь на почве своей теории мозга, О. Конт допускал строгую локализацию каждого из двух родов, свойственного человеку стремления, в определенных частях мозга и проч. *(11). Не говоря уже о том, что локализация мозговой деятельности в этом смысле представляет собой далеко не доказанное явление, настаивать на котором ни в каком случае не делает чести позитивисту, провозглашающему, как О.Конт, изучение феноменальной стороны явлений и феноменальную же проверку результатов наблюдений; значительнейшим промахом со стороны О.Конта является вообще и сведение всей области психологии, в тех ее формах, в которых она допустима с его точки зрения, к физиологии мозга.

Возражения О.Конту по вопросу о полной допустимости психологии как науки мы находим уже в известном трактате Джона Стюарта Милля о логике. Английский мыслитель этот сознается, что психология только тогда достигла бы идеального совершенства науки, если бы дала нам возможность предсказывать, как тот или другой индивид будет мыслить, чувствовать или действовать в течение жизни, с тою же достоверностью, с которой астрономия дает нам возможность предсказывать места и затмения небесных тел. Несмотря на то, однако, что при данном уровне наших знаний или даже вообще когда-нибудь ни о чем подобном не может быть и речи, хотя бы потому, что мы не можем учесть всей совокупности тех особых обстоятельств и вообще среду, в которой будут действовать индивиды, мы, тем не менее, полагает Милль, "если бы в отношении к какому-нибудь неделимому наши данные могли быть полны... уже теперь настолько знаем законы, определяющие душевные явления, чтобы быть в состоянии во многих случаях предсказать, с некоторою вероятностью, каково будет поведение или мнение в большей части предполагаемых комбинаций обстоятельств" *(12). Эта возможность предсказывать объясняется в известной степени тем, что, несмотря на целый ряд факторов, влияющих на то, чтобы человеческая деятельность приняла известное направление, это последнее зависит от таких обстоятельств и качеств, которые общи всему человечеству или, по крайней мере, большим массам. Этим объясняется, почему в отношении душевных явлений возможно делать такие предсказания, которые почти всегда будут оправдываться. Но добытые этим путем обобщения могут, вдобавок, дедуктивно связываться с законами природы, из которых они вытекают. Мало того. Последовательность, замечает Милль, существующая между психическими явлениями, не может быть выводима из физиологических законов нашей организации, и познания этой последовательности нужно искать в прямом изучении феноменов душевной жизни. Но это одно уже доказывает, что может существовать наука о душе *(13). Вообще, отвергать пособие психологического анализа и строить теорию души на одних тех данных, какие даются физиологией, кажутся Миллю важной ошибкой в принципе и еще большей на практике. За полную допустимость и признание за психологией права на существование наряду с другими науками высказался, как известно, и Г. Спенсер, внесший в классификацию наук О. Конта вместе с другими переменами и ту, по которой психологии было отведено подобающее ей место. За допустимость психологии, как науки, вполне определенно высказывается и целый ряд других исследователей, в числе которых назовем американского психолога У. Джемcа. Действительно, не может подлежать сомнению, кажется нам, что психология располагает совершенно самостоятельным объектом - психическими фактами и совершенно самостоятельной задачей, которая сводится отчасти к описанию, но, с другой стороны, к выяснению законов смены душевных состояний или, вообще, как выражаются часто психологи, к истолкованию состояний сознания, как таковых, к истолкованию тех состояний, которые знакомы каждому по личному опыту и проявляются в форме ощущений, желаний, эмоций, суждений и проч. Самый факт допустимости изучения причинной зависимости психических феноменов этого рода, в смысле выяснения тех условий, при которых они возникают, вряд ли может вызывать в наши дни какие-нибудь сомнения. Подобно тому как всякие другие естественные дисциплины принимают на веру известные данные, как естественные науки верят в абсолютно не зависящее от познающего ума существование материи, и наука о душе, как наука естественная, констатирует существование состояний сознания и зависимость этих последних от телесных процессов. Связь душевных процессов с телесными не подлежит никакому сомнению и ниже будет выяснена нами по возможности более детально; пока же допустим, что связь эта действительно существует. Вместе с тем придется допустить, что из связи этой, в той форме, в какой она должна быть признана, может быть почерпнут целый ряд сведений, которые могут быть утилизированы в качестве материала, вполне достаточного для формулировки законов, определяющих психическую жизнь человека и достоверных в том смысле, что они, по крайней мере, не противоречат всей совокупности фактов, доступных опыту и наблюдению *(14).

Итак, является, по-видимому, допустимым, что психология как наука имеет право на существование. Но что же из этого следует в приложении к тем вопросам, которые занимали нас выше и касались связи социологии, как науки общей, абстрактной, с некоторыми науками конкретными, частными.

Вместо той непосредственной связи, которую усматривал О.Конт между социологией и физиологией, необходимо, кажется нам, подставить связь между первой дисциплиной, как наукой общей, и психологией, как наукой частной, на которой социология основана ближайшим образом. Указывая на эту тесную связь социальной науки, науки об обществе, науки о действиях коллективных масс человечества, с наукой об индивидуальном человеке, Дж. Ст. Милль в своем бессмертном труде, в отделе, посвященном логике нравственных наук, замечает: "Все явления общества суть явления человеческой природы, порождаемые действием внешних обстоятельств на массы людей; следовательно, если явления человеческого мышления, чувствования и действия подчинены неизменным законам, то и явления общества не могут не быть подчинены неизменным законам, вытекающим из предыдущих" *(15). Если неправильно положение Д. Ст. Милля о том, что законы явлений общества выступают, в сущности, ничем иным, как законами психической деятельности людей, соединенных в общества, если неверно, что законы деятельности общества являются только осложнением индивидуальных психологических законов, то ошибочность этого мнения должна была бы обнаружиться уже из того, что люди, соединенные вместе, остаются, однако, теми же существами и что действия и чувства людей в социальном состоянии управляются, следовательно, психологическими законами *(16).

По крайней мере, до сих пор, однако, надо сознаться, применение психологического метода в социологии не дало особенно богатых практическими результатами выводов, и не дало, как нам кажется, между прочим, по следующим соображениям *(17).

Для социологии, как таковой, прежде всего важна не психология индивидуальная, но индивидуальная психология? модифицированная в той мере, в какой это требуется особыми условиями, в которых выступает индивид в обществе. Другими словами, для социологии имеет значение главным образом осложненная индивидуальная психология, психология коллективная. Исследование законов взаимодействия между отдельными людьми представляет, однако, при современном уровне знаний, еще весьма юную дисциплину, не располагающую сколько-нибудь надежными выводами, и те уродливые формы, которые принимает коллективная психология у некоторых писателей по этим вопросам, свидетельствуют самым наглядным образом о ее беспомощности и, вообще, о том, что она еще не вступила в позитивную фазу своего развития *(18).

Наконец, не следует упускать из виду при объяснении медленности, с которой развивается социология в смысле положительной науки, того обстоятельства, что она предполагает для своего прочного обоснования массу наблюдений, добытых чисто индуктивным путем, массу материала, на который она могла бы опереться при конструировании законов общественных явлений и что добытые этим путем эмпирические законы только в виде проверки должны бы были быть сопоставлены с законами психологическими. На этот вид проверки указывает в своем трактате о логике Джон Стюарт Милль, когда замечает, что "самые ошибочные обобщения постоянно делаются из хода истории... Единственная проба или поправка есть постоянная проверка психологическими и этологическими законами..." *(19).

Но раз психологические законы лежат в основании социологии, как науки о законосообразности в области общественной жизни, то с теми же психологическими законами косвенно приходится считаться и в области прикладной социологии или политики. Если мы пойдем еще далее, то необходимым выводом из того же положения представится нам, что законов психологических нельзя игнорировать и в системе права уголовного. В области чистой науки уголовного права психологии, в полном соответствии с методологическими заветами Дж. Ст. Милля, придется служить тем материалом, который способен дать нам точку опоры для дедуктивной проверки тех законов развития уголовного права, которые могут быть эмпирически выведены из исторического хода развития уголовного законодательства, изучаемого как составная часть общего строя культуры. Но роль психологии будет особенно широка в области прикладной науки уголовного права, в области той дисциплины, в которой, в зависимости от существующих потребностей, приходится устанавливать принципы идеального права, в смысле наибольшего соответствия его с существующими условиями. Но разве можно стоять на точке зрения такого соответствия без того, чтобы не соображаться с особенностями того объекта, для которого право создается, - с психологией человека. Если все сказанное справедливо относительно права вообще, то тем справедливее оно относительно криминалистики, относительно области уголовного права, столь непосредственно соприкасающейся с внутренним миром человека. Можно рассчитывать, что только те концепции прикладной науки уголовного права будут иметь жизненное значение, которые не станут игнорировать законов деятельности человеческого духа, поскольку они открыты современному знанию. Только тогда, повторяем, мы будем иметь дело с построениями, действительно высокопрактичными, действительно как бы выросшими из самой жизни и ею подсказанными.

Мы до сих пор старались очертить всю существенность психологической обработки уголовного права, исходя из того конструирования этой дисциплины, по которому она является ветвью социологии. Теперь мы постараемся указать вкратце на ту необходимость психологической обработки институтов уголовного права, которая вызывается, в частности, главными вопросами, входящими в содержание науки уголовного права *(20).

Центральным предметом уголовного права, около которого вращается все то, что входит в его непосредственное содержание, составляют собою феномены преступления и наказания.

Как обнаруживает история, содержание того понятия, которое теперь кажется нам довольно определенным, совершенно отчетливо ограниченным и как бы самим по себе подразумевающимся, содержание того понятия, повторяем, которое кажется нам понятием довольно однородным у народов, стоящих приблизительно на одной и той же степени культуры, имеет, при всей своей сложности, тот общий признак, что нет преступления без обнаружения воли лица. Будет ли то нарушение содеянным, будет ли оно признано фактом, вызывающим уголовную реакцию, как преступное бездействие - и в том и в другом случае мы сталкиваемся с обнаружением воли, понимая это слово в общежитейском смысле. Если и нет воли, направленной на то, что получается в результате преступного действия, то зато есть воля на совершение того действия, которое приводит к такому нарушению.

То обстоятельство, что каждое преступление, как бы ни была различна природа его, должно в субъективном отношении вызывать в действующем некоторую деятельность психического свойства, ставит на очередь вопрос о том, каким условиям должна удовлетворять эта деятельность и к чему должен сводиться в своих конечных элементах тот процесс, который на разговорном языке обозначается термином воли. Но этого мало. Понятие преступления разумеет известное отношение действующего к совершаемому в том смысле, что одни и те же действия получают различное значение в зависимости от того, сознавал ли действующий последствия совершаемого, его запрещенность и проч. Все это налагает на криминалиста обязанность уяснить тот механизм, при помощи которого, и те условия, при которых может быть речь о наличности такого сознавания или несознавания.

Но если уже преступление для полного выяснения его характера нуждается в освещении проблемы чисто психологической, то еще большая роль должна быть отведена психологии в области наказания. Самое установление наказания, угроза им и проч., как средство для достижения определенных целей, предполагает существование особого психологического механизма, при помощи которого угроза лишением побуждает человека уклоняться от предпринятия известных действий, механизма, в основании которого лежит стремление к наслаждению и отвращение от страдания. Но этот механизм не так односложен, так как то, что кажется удовольствием или страданием в ближайшем, может изменить свой характер в дальнейшем процессе сцепления обстоятельств. Вор, поместивший себя в шкаф для лучшего совершения кражи, испытывает неудовольствие от неудобного положения, но он надеется на благо в ближайшем будущем, на обладание предметами, которые он собирается похитить. Примитивное склонение в сторону удовольствия и отклонение от страдания не вполне достаточны, таким образом, для объяснения того, каким образом при помощи угрозы наказанием можно удержать от совершения известных действий. Надо принять во внимание, что инстинктивное стремление к благу и отклонение оттого, что не кажется таковым, предполагает осложнение простейшего психического процесса деятельностью интеллектуальной. Это же, в свою очередь, только тогда может позволить криминалисту противодействовать склонению к тому, что с точки зрения социальной является злом, когда он будет знать законы этой интеллектуальной деятельности, природу этой силы. Говоря все это, мы отлично сознаем, что и психология, и криминалистика являются совершенно отличными друг от друга дисциплинами, различными и по предмету, и по методу, и по своей цели. Но дело в том, что в силу взаимодействия знания ни одна наука но может обходиться без того, чтобы заимствовать из области других некоторые выводы уже в готовом виде.

Но пойдем далее. Не только удержание путем угрозы от совершения известных деяний, квалифицируемых как преступные, требует знания механизма психической деятельности лица, оперирующего в каждом данном конкретном случае. Если подвержение наказанию должно произвести какие-нибудь перемены в личности преступника, если оно должно сделать его другим человеком, то вряд ли нужно особое красноречие, чтобы убедить в том, что все это воздействие должно быть направлено на то, чтобы в той стороне человеческого существа, от которой зависит его деятельность, в том сложном аппарате, через который проходят его действия, в котором они обсуждаются, взвешиваются и проч., были созданы гарантии не повторения некоторых действий или, вернее, воздержания от действий аналогичных. Все это требует знания и понимания психики преступника. Но полное знание этого или знание вообще более или менее совершенное дается только на почве принципов общей психологии. Те отрывочные наблюдения, которые имеют некоторое подобие принципов психологической науки, те сведения, которые имеются про запас у каждого, сталкивавшегося с людьми и знающего жизнь, слишком далеки от того, чтобы представлять собой все гарантии знания строго научного, поскольку оно возможно при современном состоянии научных методов и характере предмета. В наши дни, несомненно, уже стало общим местом то положение, что рутина здравого смысла оказывается более чем недостаточной для психического исследования преступника. Даже популярная психология успела уже, надеемся, убедить большинство, что наука владеет более совершенными методами, чем простой глазомер. Если выяснение некоторых психических законов усовершенствовало педагогику, позволило с наименьшим трудом достигать наиболее желательных эффектов, если современная наука о воспитании, опираясь на открытые психологические законы, содействовала выработке рациональных приемов, облегчающих усвоение всяких сведений, приучение к дисциплине и проч., то почему же не полагать, что те же знания послужат драгоценным руководством для достижения тех целей, к которым стремятся при помощи наказания? Странно даже доказывать в наши дни, что для того, чтобы предвидеть, как подействует на известного индивида известное лишение или вообще мера, нужно знание modus operandi, этого лица. Между тем о таком научном, т. е. более совершенном знании этого modus operandi идет речь, когда мы выставляем то требование, чтобы в основание института наказания было положено исследование подлежащего лица теми приемами, которыми располагает современная наука о духе.

Мы не можем, конечно, входить в полное рассмотрение того, какие выгоды и какие особенности представляет собой конструирование всех хотя бы главнейших институтов уголовного права на почве психологии, отвечающей современному состоянию этой науки. Мы предполагаем остановиться в дальнейшем изложении только на некоторых сторонах вопроса о субъективной, внутренней стороне преступления. Мы ставим себе целью указать, в какой именно форме и какие именно данные психологии могут быть утилизированы для такого конструирования института виновности в уголовном праве, которое соответствовало бы, с одной стороны, уровню современных потребностей, а с другой- находилось бы в согласии с научными результатами исследования сферы человеческого духа.

Уже и эта задача является, несомненно, достаточно широкой и исполненной самых разнообразных трудностей, а главное, более чем достаточной для того, чтобы составить собой содержание отдельного труда.


следующая страница >>
Смотрите также:
См графическую копию официальной публикации
8434.45kb.
41 стр.
Рабочей программы дисциплины Инженерная и компьютерная графика
22.47kb.
1 стр.
Об отделе нса, публикации и научного использования документов общие положения
44.41kb.
1 стр.
Пакет–задание для написания Бизнес-проекта. При положительной оценке бизнес плана комиссией, и получении приглашения на публичную защиту бизнес плана, соискатели должны направить в адрес организатора копию паспорта и диплома об образовании
34.22kb.
1 стр.
Гинекология Информационный список
70.89kb.
1 стр.
История возникновения перевода
42.2kb.
1 стр.
-
141.24kb.
1 стр.
«Linux для начинающих»
11.27kb.
1 стр.
Религия и культура
1334.82kb.
6 стр.
Публикации
1034.9kb.
5 стр.
-
5832.87kb.
40 стр.
Легенда о докторе Фаусте
266.92kb.
1 стр.