Главная страница 1

Рождественский Д.С. Невыносимая тишина


В своей статье я хотел бы вновь коснуться проблемы молчания. Большинство затрагивавших ее исследователей уделяло внимание аналитическому молчанию как инструменту, способствующему развитию трансферного невроза и ассимиляции нового знания, и дихотомии тишины и речи, «преобразуемой в поляризацию между молчанием и интерпретацией» . В меньшей степени изучено пространство обоюдного молчания как средства невербальной терапевтической связи и объединяющего переживания — излечения догенитальной любовью в традиции Ференци . Моя статья посвящена особому роду такого объединения — молчанию, становящемуся невыносимым для обеих сторон. В практике эта ситуация встречается относительно редко, однако почти все опрошенные специалисты знакомы с нею; не исключено, что во многих случаях она остается нераспознанной, поскольку терапевты обыкновенно не склонны допускать ее развития и при первых признаках стараются вмешаться в процесс. Возможно, многое при этом остается «за кадром» анализа. Начну с клинических иллюстраций.
1. «Что мне с этим делать?» — спрашивает пациент. «Вы хотите понять, возможно ли с этим жить», — говорит терапевт, ощущая, как напряженно ждут от него быстрого действия. «Да, — отвечает пациент, не слыша, — и мне необходим ваш совет». Под его взглядом терапевт чувствует себя таким же бессильным: он не в состоянии дать собеседнику нечто, без чего их обоих ожидает катастрофа.
2. Пациент произносит: «Когда я долго смотрю в зеркало, мое лицо рассыпается». Наступает молчание, и наконец терапевт переспрашивает: «Рассыпается?» — чтобы стимулировать развитие темы. Одновременно он чувствует, что в тишине им обоим становится дискомфортно, и понимает, что вопрос был попыткой разрядить ситуацию.
3. Пациентка рассказывала, как в первые месяцы после рождения ребенка привыкла просыпаться от его плача. Она запомнила невыносимый ужас, охвативший ее однажды, когда она проснулась в тишине.
4. Та же пациентка рассказала сон, появившийся на втором году анализа. Со стороны, как на экране кинотеатра, она видит широкую медленную реку в тумане, крупным планом — лицо женщины. Женщина на берегу кричит — кричит от отчаяния, безысходности, смертной тоски. В ходе анализа сновидения пациентка поделилась фантазией о том, что в этой реке погибли семь человек. Они утонули по вине женщины — в результате ее предательства. Женщины каждый день приходит к реке в надежде, что эти люди отзовутся ей, и кричит от боли, так как над берегами стоит тишина.
Эти четыре разных по смыслу и содержанию фрагмента объединены невыносимостью пространства, не заполненного речью как вербальным выражением присутствия. В терапевтическом диалоге оно возникает как напряженная пауза, в течение которой оба собеседника ищут способ ее прервать. Данная ситуация не особо популярна в качестве предмета коллегиальных обсуждений, поскольку для терапевта она, повидимому, связана с переживанием бессилия и некомпетентности; кроме того, существуют апробированные пути выхода из нее, например, интерпретация или вопрос. Постепенно приходит понимание того, что любой такой выход в действительности оказывается бегством, так как в перспективе ощущается невербализуемый хаос, грань кошмара. Происходящее может быть представлено как столкновение двух беззвучных монологов, в котором один повторяет: «Скажите же что­то. Скажите. Скажите!», а другой: «Что? Что сказать?», при этом оба не слышат друг друга. Так женщина у реки зовет и кричит, не встречая ответа: перед ней — невыносимая тишина.
Универсален ли язык классического психоанализа? Мы имеем дело с феноменом, который, безусловно, может быть описан в терминах «сопротивления» и «трансфера», но не замаскирует ли такой подход его глубинную суть? Можно сказать, что аналитик становится тревожен либо одержим фантазиями спасения или преследования, но это утверждение не дает ответа на ряд вопросов, в частности — почему подобное происходит с ним в молчании здесь и сейчас. Ничто из рождающегося в коммуникации не может быть рассмотрено как сугубо интрапсихическое без существенных искажений смысла. Обоюдное молчание создает пространство, в котором не нужны слова и отчетливо воспринимаются невербальные сообщения. Нахт описывал его как особый род объединяющего переживания, состояние слияния и растворения, характерное для ранних взаимодействий матери и младенца . В соответствии с этим тезисом следует вновь подчеркнуть, что ощущение, о котором мы говорим, судя по всему, принадлежит полю интерсубъективности, то есть двое становятся в нем единым целым. В противном случае речь шла бы о разрыве аффективной связи, в то время как происходит обратное: слияние в объединяющей тревоге и усиление потребности из этого слияния вырваться — что достигается с помощью слов.
Дальнейшие мысли о сути и природе этого явления — лишь попытка выразить с помощью языка то, что, вероятно, в значительной мере находится за пределами его возможностей. Прежде всего следует заметить, что один из оттенков возникающего в данной ситуации чувства может быть передан как острое переживание угрозы потери себя — потери, неким образом связанной с реальностью Другого. Одновременно в подобном взаимодействии устойчиво присутствует фантазия или ощущение, что в нем непостижимым образом пропадают проективно-интроективные связи и вообще какой бы то ни было обмен содержаниями. Если рассмотреть его в аспекте симметричности (доклад «Симметрия диалога», конференция «Современные психоанализы», 2006) , можно предположить, что оно соответствует взаимодействию на «стадии двойника», то есть узнавания себя в отражении — с той разницей, что человек закрывает глаза перед зеркалом. Для описания данного состояния субъекта может быть использован термин «коллапс» в том значении, в каком он применяется в астрофизике: происходит «сжатие» психических содержаний такой интенсивности, что ни одно из них не может вырваться за границы «поля тяготения» и быть передано вовне. Ужас, ощущаемый «за кулисами» происходящего — ужас своего рода взрыва, в котором оба субъекта прекращают существование, становясь диффузным облаком примитивных частиц ментальных содержаний, наиболее архаичных предтеч самости и объекта («мое лицо рассыпается»). Описанные выше попытки нейтрализовать энергию взрыва — не что иное как попытки БЫТЬ.
Предлагаемая гипотеза может показаться фантастичной, поскольку она основана на интроспективном опыте чувствования ранней сцены: предполагается, что в подобных случаях мы имеем дело с регрессивной активизацией особого рода коммуникаций в первичной диаде, в которых мать под давлением тревоги переживала себя по отношению к младенцу (и соответственно ощущала его) как бесконечное множество (облако) частичных объектов. Это состояние может быть прояснено отдаленной аналогией: музейный реставратор видит картину как совокупность бесконечного множества деталей. Ему недостает возможности отступить от произведения искусства на несколько шагов, чтобы воспринять его как таковое. Говоря языком Винникотта, субъект не предваряет переживания «я делаю» переживанием «я существую». Как следствие, мать теряла способность БЫТЬ РЯДОМ с ребенком, замещая ее усилиями БЫТЬ ДЛЯ ребенка и тем лишая его возможности БЫТЬ; два субъекта утрачивали себя друг в друге как два взаимопроникающих диффузных скопления. В частичных аспектах такого взаимодействия функция субъекта (объекта) подменяла его целостность или отщеплялась от нее; вопрос «кто я?» трансформировался в вопрос «для чего я?». Привыкнув просыпаться от плача младенца (своего собственного плача), мать испытывала невыносимый ужас, обнаруживая себя в тишине: «я ни для чего» означало «меня нет».
Этот аспект ранних коммуникаций предположительно активизируется в терапевтическим диалоге. По не вполне ясным причинам приходит момент, когда пациент и терапевт теряют ощущение «я есть» и превращаются в напряженную функцию, способную существовать исключительно в реализации: например, в произнесении слов. Реализация переживается как спасение от катастрофы. Рекомендации, которые по данному поводу терапевты слышат от коллег и супервизоров, обыкновенно сводятся к способам ухода от напряжения: вопросу, интерпретации, обсуждению — то есть к словам. Однако не уйти от чувства, что слово становится в такой ситуации защитным средством, позволяющим обойти нечто важное. Невербальный диалог проективных идентификаций принадлежит области молчания. Слова скрывают его содержание. Когда молчание невыносимо, они полностью утрачивают смысловую нагрузку и не выполняют никаких иных функций, кроме функции разъединения сливающихся двоих. Поэтому пациент повторяет: «Скажите, что мне с этим делать», не слыша комментариев собеседника. Что является фактором, активизирующим ситуацию невыносимой тишины? Какие процессы транслируют напряжение? Как обращаться с ним, чтобы достичь его истоков? Вопросов здесь больше, чем ответов. В качестве информации к размышлению приведу клинический фрагмент.
Вспоминая сновидение о кричащей женщине, по вине которой погибли семь человек, пациентка дала ему следующую интерпретацию. Она знала, что рабочий день ее аналитика составлял восемь часов, то есть что помимо нее он принимал в течение дня еще семерых пациентов. «Может быть, — сказала она, — я чувствую вину перед ними. Мне не раз приходила мысль, что им может не хватать вашего внимания, так как я заставляю вас весь день думать обо мне». Эти слова вызвали у аналитика ассоциацию с проблемой сиблинговых отношений, хотя пациентка была единственным ребенком в семье.
Через год у нее умерла мать. Вскоре после этого в ее монологах стала настойчиво всплывать тема шкатулки, где хранились старые материнские письма. Шкатулка необъяснимо притягивала, завладевала воображением пациентки: казалось, она содержит некую тайну, открытие которой могло пролить свет на многое в ее собственной жизни. Вместе с тем она не позволяла себе дотронуться до писем, объясняя свою нерешительность этическими принципами. Каждый раз вслед за упоминанием о шкатулке наступало напряженное молчание, в котором терапевт все сильнее испытывал потребность услышать хотя бы собственный голос — будто превращался в ту женщину на берегу реки. В его фантазиях что­то в этой тишине молило о появлении на свет. Обычно паузы прерывались каким­либо вопросом терапевта или репликой пациентки, переключавшей внимание на иную тему. Наконец, когда разговор коснулся шкатулки в очередной раз, терапевт искренне сказал: «Как нас с вами измучила эта тайна, и как было бы важно ее раскрыть!» Через день пациентка прочла письма. После ее рождения мать сделала семь абортов в течение двух лет.
Каким образом секрет, тридцать лет оберегавшейся от пациентки, стал достоянием ее бессознательного — можно только гадать. Тридцать лет она носила в себе вину за семь прерванных жизней, поскольку аборты делались ради нее. Мать, существовавшая ДЛЯ ребенка, отказывала себе в праве перенести часть любви на кого бы то ни было, мотивируя это тем, что материальное положение не позволяло ей иметь двух и более детей. Может быть, их голоса звучали в наступившем молчании. Матери недоставало способности просто БЫТЬ, без добавления ДЛЯ. Разумеется, реплика терапевта в определенном аспекте была отыгрыванием как средством ухода от изматывающего напряжения. Но она стала и реализацией потребности остаться собой, быть не только функцией, которой он начинал себя ощущать.
В заключение добавлю следующее. На мой взгляд, современный психоанализ стоит лишь на первых ступенях реализации своих возможностей в познании интрапсихических и интерсубъективных феноменов. Позволю себе предположить, что одним из дальнейших шагов станет углубление понимания интерсубъективности таких явлений, как трансфер, сопротивление, регрессия. Другим шагом, вероятно, будет продолжение исследований невербальных коммуникаций как важнейшего средства информационного взаимообмена. Возможно, определенную роль в решении этих задач сыграет и развитие психоаналитической способности слышать и понимать происходящее в тишине.


Смотрите также:
Рождественский Д. С. Невыносимая тишина
71.6kb.
1 стр.
23 мая мы продолжили раскручивать кольцо бульваров Москвы. Темой экскурсии на этот раз стали Сретенский, Рождественский и Чистопрудный бульвары
904.25kb.
5 стр.
Перечень стимулирующих систем в организации
55.13kb.
1 стр.
«Я, конечно, вернусь…»
45.69kb.
1 стр.
Содержание: вечер первый
5366.85kb.
35 стр.
Подготовка к операции по прорыву блокады проводилась в глубокой тайне
17.78kb.
1 стр.
Морской дьявол
2035.97kb.
14 стр.
Чендлер всё изменилось подарок
547.33kb.
3 стр.
Повсюду тишина; повсюду мертвый сон
51.93kb.
1 стр.
Сочинение «Я люблю тебя, Россия!»
30.35kb.
1 стр.
Свиток с темами уроков! скомандовала девушка
89.88kb.
1 стр.
Відділ освіти Овруцької райдержадміністрації Овруцька загальноосвітня школа №3 Позакласна робота з хімії як засіб формування інтересу до хімії Тишина В. В.,учитель хімії, спеціаліст вищої категорії, учитель-методист
406.87kb.
1 стр.