Главная страница 1страница 2 ... страница 4страница 5
Кашанин А.В., кандидат юридических наук, ведущий научный сотрудник Института правовых исследований Государственного университета - Высшей школы экономики (ГУ-ВШЭ)

О ПРОБЛЕМЕ РАСПОРЯЖЕНИЯ ЛИЧНЫМИ НЕИМУЩЕСТВЕННЫМИ ПРАВАМИ АВТОРА1.
Постановка проблемы.
В настоящей работе мы хотели бы привлечь внимание к одному из явлений, активно обсуждаемых в западной юриспруденции, а именно к тенденции к отказу от безусловного применения принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав, явившейся реакцией на рост имущественного значения нематериальных благ, традиционно считавшихся личными неимущественными и, соответственно, на их вовлечение в имущественный оборот. Данные тенденции в настоящее время затрагивают как авторское право, так и общий институт охраны личных неимущественных благ, и не проходят бесследно для указанных институтов. Изучение возможных последствий данных процессов для механизма авторского права, помимо очевидных практических выводов, способно предоставить дополнительный материал для дискуссии о природе личных неимущественных прав, института охраны личных неимущественных благ, а также о структуре и систематике субъективных гражданских прав.

Следует отметить, что в аргументативных моделях, традиционно использующихся в дискуссии личных неимущественных правах, существенную роль играют разного рода метафорические образы, проецирующие картины физического мира на правовые явления и вызывающие интуитивные ощущения понятности и естественности отстаиваемых концепций. Так, например, необходимость ограничения гражданского оборота объектов авторского права традиционно фундируется отсылками к наличию неразрывной связи автора с произведением, при этом для усиления риторического эффекта используются такие образы, как «духовное дитя автора»2. Для обоснования личного характера авторского права в целом популярным является его сравнение с деревом, в котором личные и имущественные интересы образуют корни, стволом дерева является само единое авторское право, из которого в виде веток растут личные и имущественные правомочия3.

Другим популярным приемом обоснования выводов о природе, содержании и структуре личных неимущественных прав является отсылка к совокупности интересов, которым целесообразно обеспечить правовую охрану. Убедительность данных аргументов была многократно усилена общим гуманистическим вектором, характерным для законодательств периода после второй мировой войны, когда верование в необходимость охраны личности во многом подменило рациональную дискуссию о правовой природе механизмов ее обеспечения. Тем не менее, дискуссия о вовлеченных интересах, их содержании и социальной ценности сама по себе неспособна дать основания для выводов о правовых механизмах обеспечения таких интересов и, соответственно, о природе и соотношении субъективных гражданских прав различных видов. Тем более вряд ли могут служить достаточным основанием для таких выводов отсылки к представлениям о не связанной с закономерностями правовой формы целесообразности охраны тех либо иных интересов1.

Популярность такого рода аргументации, имевшей достаточно ощутимый риторический эффект, в действительности обусловила некритическое принятие ряда выводов о природе личных неимущественных прав, которые до настоящего времени используются в значительной мере в качестве самоочевидных догм-лозунгов, не допускающих критического обсуждения. Одним из таких тезисов является общий принцип неотчуждаемости и непередаваемости личных неимущественных прав, в том числе личных неимущественных прав автора. Неотчуждаемость личных неимущественных прав, в свою очередь, считается главным основанием для их отграничения от субъективных гражданских прав, имеющих имущественный характер, а также для разграничения личных неимущественных благ и объектов имущественного оборота. Налицо круг в определении. Однако, логическая небезупречность данной конструкции до сих пор не встретила в литературе того внимания, которого она заслуживает.

В настоящее время можно указать на ряд обстоятельств, которые препятствуют некритическому принятию тезиса о неотчуждаемости личных неимущественных прав и заставляют подвергнуть его рациональной проверке.

а) Прежде всего, данный тезис все больше расходится с практикой вовлечения благ, традиционно считавшихся личными неимущественными, в имущественный оборот и, соответственно, признания в той либо иной форме и пределах возможностей правообладателя по распоряжению личными неимущественными правами, причем это касается как общего института охраны личных неимущественных благ, так и личной составляющей авторского права.

б) Другой причиной для сомнений в безусловности принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав автора является наблюдаемая повсеместно тенденция к «экономизации» авторского права, проявляющаяся во включении в перечень объектов авторского права произведений с незначительным уровнем творческого характера (т.н. произведений kleine Münze1) при одновременном сужении объема авторско-правовой охраны, в том числе сужении возможностей по охране личного неимущественного интереса. Данные процессы протекают преимущественно в форме переинтерпретации в судебной практике традиционных механизмов авторско-правовой охраны, в том числе механизма личных неимущественных прав. При включении в сферу авторского права нетворческих объектов, создание которых доступно любому специалисту в соответствующей области, устранение личных неимущественных прав (необходимое в силу отсутствия связи такого объекта с личностью создателя и исключительностью потребности в охране инвестиций в создание объекта) имеет место в том числе в форме признания в судебной практике ведущих правопорядков возможности договорного отказа от таких прав на будущее.

в) Одним из оснований для критической проверки принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав автора является нарастание тех дисфункций, которые возникают в случае его безусловного применения. Речь идет о возникновении новых форм творческой деятельности, прежде всего, росте социального значения служебных произведений, о распространении новых видов произведений, прежде всего, аудиовизуальных, эффективное использование которых в обороте невозможно без определенных ограничений принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав. Также следует указать на сложности в осуществлении личных неимущественных прав автора, обусловленные появлением новых технических возможностей анонимного и интерактивного создания и изменении произведений в цифровой форме с использованием возможностей Интернет. В указанных сферах часто оказывается невозможным обеспечить возможности осуществления личных неимущественных прав участника творческого процесса. Ригидность в проведении принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав в большинстве случаев могла бы вовсе заблокировать возможности хозяйственного использования таких произведений.

Целью настоящей работы является рациональная реконструкция развития взглядов на природу личных неимущественных прав автора, и прежде всего, на принцип неотчуждаемости указанных прав, а также проведение анализа наблюдаемых в настоящее время тенденций к отказу от его безусловного применения. Сформулированные таким образом выводы могут предоставить дополнительную аргументацию в дискуссии о возможности и целесообразности предоставления авторско-правовой охраны произведениям kleine Münze, о природе и пределах эффективности механизма исключительных прав, а также о структуре и систематике субъективных гражданских прав.

Использование метода рациональной реконструкции при рассмотрении логики развития учения о личных неимущественных правах оказывается достаточно продуктивным и позволяет выявить перечень проблем, формой решения которых стал институт личных неимущественных прав, круг рациональных оснований рассматриваемого учения и, соответственно, дифференцировать их с позиций актуальности для современной доктрины.

Формирование концепции неотчуждаемых и непередаваемых личных неимущественных прав автора, к числу которых в большинстве континентальных европейских законодательств относятся право авторства и право на имя, право на обнародование (опубликование), а также право на неприкосновенность произведения (в некоторых правопорядках оно сужено до права на защиту чести и достоинства автора), имело место в ходе дискуссий по четырем взаимосвязанным вопросам:

а) о правовой природе авторского права, либо, шире, прав на результаты интеллектуальной деятельности, в том числе о возможности считать права на интеллектуальные продукты субъективными гражданскими правами;

б) о возможности включения конструкции личных неимущественных прав в систему субъективных гражданских прав;

в) о соотношении личной неимущественной и имущественной составляющей авторского права;

г) о соотношении личных неимущественных прав автора и общего института охраны личных неимущественных благ.

В действительности, дискуссии по указанным вопросам не могут быть изолированы друг от друга. По сути, речь шла о попытке решения общей проблемы создания механизма охраны нематериальных объектов и его интеграции в национальные системы частного права. Это потребовало разработки непротиворечивого комплекса юридических конструкций и механизмов, что и стало причиной обсуждения указанных вопросов, которые в действительности взаимосвязаны.

Несмотря на то, что сам нарицательный термин droit moral, как традиционно институт личных неимущественных прав автора именуется в континентальных доктринах авторского права1, был заимствован из французской доктрины авторского права, наиболее тщательная догматическая проработка вопроса о личных неимущественных правах автора, и, собственно, формирование теории личных неимущественных прав (в том числе общего института личных прав), имела место в германской юриспруденции. Логика развития авторского права в иных правопорядках не требовала акцентуаций на личном характере авторского права.

Следует учитывать, что предпосылки для формирования базовых механизмов основных систем авторского права (системы копирайт, системы континентального авторского права с модификациями в виде монистической либо дуалистической модели) закладывались в период поиска легитимаций (оснований) авторского права. До второй половины 19 в. необходимость авторско-правовой охраны произведений не была самоочевидной и нуждалась в специальном обосновании. Дискуссионность вопроса о возможности и целесообразности существования особого права автора на произведение и, соответственно, потребность в специальном обосновании монополии определенного рода в отношении произведений науки, литературы, искусства, представляла собой главную особенность рассматриваемого периода, определявшую основной вектор развития моделей авторско-правовой охраны.

При этом на логику развития базовых механизмов авторско-правовой охраны существенным образом повлияли господствовавшие в тот момент представления о роли юридической догматики в конкретной правовой системе и, соответственно, о круге допустимой в юридическом дискурсе аргументации. В правопорядках, основанных на риторическом стиле аргументации правовых решений (страны общего права)1, а также на безусловном признании естественно-правовых концепций (Франция конца 18 в.), преимущественно использовалась метаюридическая аргументация возможности и необходимости авторско-правовой монополии: принимались ссылки на любые факторы, которые бы обосновывали целесообразность и необходимость правовой охраны произведений. Такие факторы, как правило, не только не относились непосредственно к сфере правового и, соответственно, не основывались на логике правовой формы (что и позволяет их определить как метаюридические), но в значительной степени оставались метафизическими, метафоричными, неспособными к позитивному установлению и проверке2. Именно поэтому в допозитивистский период авторское право развивалось преимущественно в доктрине, в форме теорий, получивших наименование "теорий морального обоснования авторского права"3, достаточно импрессионистских по стилю аргументации, что, однако, не умаляло их воздействие на правовые системы.

В правопорядках, где базовые механизмы авторского права формировались в период укрепления взглядов на право как на полную и самодостаточную совокупность аксиом, или абсолютно определенных правил поведения, позволяющих при помощи правил формальной логики прийти к конкретным инструкциям по разрешению любого конкретного спора4, и, соответственно, признании безусловного значения юридического формализма и системы догматических понятий и конструкций (к таким правопорядкам относится, прежде всего, германский1), для включения авторского права в систему частного права было недостаточно метафорических образов и ссылок на природу вещей. Условием признания новых институтов было решение специфических проблем, связанных с их адаптацией к достаточно жесткой системе уже существующих юридических институтов и конструкций. Соответственно, включение авторского права в систему частного права потребовало в Германии серьезной догматической проработки вопроса о природе и содержании авторских прав. Именно потребность в решении данных проблем обусловило утверждение интерпретации авторских прав в качестве личных прав (Persönlichkeitsrechte) и, соответственно, формирование развернутой теории личных прав.


Формирование конструкции неотчуждаемых личных неимущественных прав в странах общего права.
Логика господствовавших в Англии и США легитимаций авторского права не требовала непременно формирования механизмов охраны личного неимущественного интереса автора.

Особенностью англо-американской доктрины авторского права2 является решающее значение позитивистских философско-правовых легитимаций3, согласно которым авторские права рассматриваются как имеющие в своем основании соответствующий акт законодателя. Концепция естественного права господства автора над нематериальным результатом своего труда не получила распространения. В качестве естественного состояния, наоборот, рассматривается свободное использование нематериальных объектов. Только усмотрение законодателя, исходящего из соображений целесообразности, позволяет в отношении определенных объектов отказаться от принципа свободного использования. Авторские права рассматриваются как имеющие в своем основании соответствующий акт законодателя, который свободен в выборе средств охраны указанных интересов4. Это обусловило господство в обосновании законодательных решений парадигмы взвешивания интересов. Целью законодательной деятельности в данной сфере считается обеспечение баланса интересов, который бы способствовал развитию науки и искусства. Соответственно, для английского и американского авторского права в целом характерно отсутствие жесткого догматического каркаса, связанного с принудительной логикой и ценностями правовой системы, и, как следствие, значительная вариабельность и даже хаотичность законодательных решений1. В этой связи логика формирования охраны произведений в системе копирайт не требовала с необходимостью развития представлений о личной связи автора с произведением и, соответственно, возникновения конструкции личных неимущественных прав автора.

Отсутствие догматических препятствий сделало естественным для системы копирайт принятие либеральных ценностей 19 в., несовместимых с идеей государственного патернализма2. Для американского правосознания нехарактерно отношение к личности как объекту особой заботы со стороны государства. Все это определило отношение к произведению как к товару с неограниченной оборотоспособностью, и, соответственно, отсутствие института личных неимущественных прав автора, направленного, исходя из идеи патерналистской заботы об авторе, на ограничение принципа автономии воли и свободы договора в отношении произведения.

В результате система копирайт оказалась четко ориентированной на произведение как ординарный объект имущественного оборота. Произведение рассматривалось как имущественное благо, создание которого потребовало определенных инвестиций. Авторские права, таким образом, должны были обеспечить правообладателю возможность возврата суммы инвестиций и получения прибыли. При этом англо-американская модель не предоставляет правообладателю права, обеспечивающего наиболее широкое господство над интеллектуальным продуктом: набор возможностей правообладателя по сравнению с континентальным авторским правом сужен, а перечень исключительных прав является закрытым. Содержание прав определяется целью обеспечить возврат инвестиций и первоначально основывалось на запрете перепечатки (копирования) произведения.

Отсутствие личной составляющей и узкий перечень имущественных прав (т.н. "ослабленная монополия") сделали возможным включение в перечень объектов системы копирайт нетворческих и принципиально повторимых объектов, в том числе имеющих прикладное и техническое значение3. Осуществление первоначальной привязки прав на повторимые объекты сделало необходимым введение регистрационного порядка возникновения права, который просуществовал до 1989 г. Наконец, поскольку наиболее существенным с точки зрения создания интеллектуального продукта оказывается вложение инвестиций, а инвесторами могут выступать как физические, так и юридические лица, американский правопорядок признал за последними возможность первоначального приобретения авторских прав.

Сформированная таким образом система оказывается несовместимой с идеей неотчуждаемых личных неимущественных прав автора, поскольку последние предполагают введение определенного рода ограничений оборотоспособности произведения.

Нельзя сказать, что в системе копирайт вовсе отсутствуют механизмы, выполняющие функции, аналогичные функциям института личных неимущественных прав в системах droit moral. Дело в том, что цели традиционных личных неимущественных прав (права авторства, прав на имя, на обнародование произведения, на неприкосновенность произведения) в механизме авторского права не ограничиваются охраной личного неимущественного интереса автора. В действительности, организация имущественного оборота нематериальных произведений (т.е., по сути, идей, информации) невозможна без принятия специальных мер по формированию объекта, способного к монополизации, а именно по его обособлению от иных объектов и индивидуализации. Этим целям в той либо иной мере служат все традиционные личные неимущественные права автора: право на обнародование и право на неприкосновенность произведения позволяет зафиксировать индивидуальную охраноспособную форму произведения, в которой оно выступает в обороте, право авторства и право на имя - обозначить (индивидуализировать) объект и осуществить первоначальную привязку прав1. В отсутствие специальных правовых средств, выполняющих данные функции, формирование механизма оборота объектов авторского права было бы, по-видимому, невозможным.

Этим объясняется то, что в общем механизме системы копирайт присутствуют юридические институты, по своим функциям напоминающие континентальные личные неимущественные права, и которые в сравнительно-правоведческой литературе часто без достаточных оснований подаются в качестве некоего аналога личных неимущественных прав2. Так, функции защиты произведения от искажений выполняются конструкцией прав на переработку произведения. Возможность контролировать обнародование – правом разрешать использование произведения в различных формах (в том числе передавая право на использование произведения либо соглашаясь на предложенную работодателем работу по созданию произведения). Указание в законах об авторском праве (в настоящее время – в § 201 title 17 United States Code (U.S.C.)) на авторство напрямую связано преимущественно с выполнением функции первоначальной привязки исключительных прав. Связанные с данными правами интересы обеспечиваются исками из нарушения авторского права (copyright infringement).

Однако, до присоединения в 1988 г. Великобритании и США к Бернской конвенции нормы законов об авторском праве, устанавливавшие правила, обеспечивавшие обособление и индивидуализацию произведений, не могли рассматриваться в качестве основания для вывода о существовании в системе копирайт института личных неимущественных прав автора. Они представляли собой часть механизма правового регулирования имущественного оборота произведений, и если и позволяли в определенной степени обеспечить неимущественный интерес автора, то лишь в качестве побочного, «отраженного» эффекта. Об этом свидетельствует, прежде всего, неограниченность возможностей правообладателя распоряжаться закрепляемыми за ним правами. В этой связи основания для вывода о наличии до 1988 г. в системе копирайт личных неимущественных прав (пусть даже в редуцированной форме), отсутствуют.

О существовании института охраны личных неимущественных интересов свидетельствует не само по себе наличие у заинтересованного лица правовых средств, которые так или иначе могут быть использованы им для этих целей. В конце концов даже юридические конструкции, которые традиционно применяются для опосредования имущественного оборота, также могут использоваться для неимущественных целей (например, виндикационный иск - для возврата вещи (фотографии, личного архива), с которой у истца связан особый личный интерес). Между классификацией релевантных интересов и систематикой субъективных гражданских прав прямые корреляции отсутствуют, что не раз отмечалось в литературе1.

Личный характер субъективного права (либо иных правовых средств) не может обосновываться лишь указанием на интересы, которые могут охраняться с его помощью. Чтобы определить природу субъективного права, необходимо указать на признаки, которые характеризуют право само по себе, как юридическую категорию.

Правовые системы стран общего права и до реформы 1988 г. содержали ряд средств, позволяющих реализовать неимущественный интерес автора вне связи с механизмом оборота произведений как имущественных благ. Данные средства существовали вне связи с законодательством об авторском праве и в этом смысле не были специфически авторско-правовыми.

Некоторые из таких средств также связаны с обеспечением имущественного оборота в целом. Так, для защиты интереса в обозначении имени автора произведения на его экземплярах до последнего времени могли быть использованы лишь общие средства, связанные с принципом нерушимости договора, который должен был предусматривать соответствующую обязанность правоприобретателя. Однако, действенность данных средств была существенно снижена принципом privity of contract, ограничивающем распространение условий договора на третьих лиц. Кроме того, в США для целей защиты данного интереса использовались средства конкурентного права (§ 43 (а) Lanham Act), препятствующие появлению на рынке чужого продукта под именем лица, которое не участвовало в его создании. Однако, возможности предъявления данного иска ограничены рядом условий, характерных для конкурентного права. Кроме того, особенностью конкурентно-правовых исков является зависимость судебного решения от оценки совокупности конкретных обстоятельств.

Другие из средств, которые на практике могут быть использованы для охраны личного неимущественного интереса авторов произведений, не связаны с опосредованием имущественного оборота. Так, в некоторых случаях возможность автора контролировать обнародование произведения может быть обеспечена исками из нарушения тайны частной жизни (американское right of privacy, английская доктрина breach of confidence1). Интерес в защите произведения от искажений в Англии и США охраняется также посредством специальных исков из дефамации. Кроме того, для определения объема правомочий приобретателя прав на произведения в некоторых случаях используется доктрина подразумеваемых условий. Однако, учитывая договорно-правовой характер данной доктрины, ссылка на подразумеваемые условия возможна только в споре между сторонами договора2.

Данные средства не являются специфическими для авторского права. С другой стороны, до самого последнего времени их нельзя было отнести и к общему институту охраны личных неимущественных благ, поскольку основания говорить о его появлении появились лишь в 20 в. и только в США, с признанием права на тайну частной жизни (right of privacy). Анализ истории появления и развития доктрины right of privacy, и прежде всего, взглядов на неотчуждаемость данного права, как представляется, могут дать некоторые основания для ряда выводов о природе личных неимущественных прав, актуальных для европейских правопорядков.

В США до конца 19 в. основным средством охраны личного неимущественного интереса был ряд специальных исков из причинения вреда, рецепированных из английского общего права, объединяемых понятием диффамации. Главной особенностью института причинения вреда в общем праве является отсутствие конструкции генерального деликта. Существовал лишь ряд специальных составов (исков), ориентированных на охрану чести и достоинства, друг от друга независимых, позволявших получить денежные компенсации лишь за отдельные виды нарушений. Возможность удовлетворения данных исков сопровождалась специальными условиями. В частности, по ряду исков возмещался лишь причиненный имущественный вред, при этом если в одних случаях требовалась возможность предвидеть наступление такого вреда, то в других суды исходили из общей оценки неимущественного вреда, причиненного репутации потерпевшего. В действительности иски из дефамации предоставляли лишь фрагментарную защиту личного неимущественного интереса и не давали оснований для вывода о наличии общего института охраны личных неимущественных благ1.

Следует отметить, что хотя в практике судов встречались отдельные решения, явно выходившие за пределы известных условий удовлетворения исков из диффамации, тем не менее у судов явно отсутствовало желание сформулировать принципы охраны личного неимущественного интереса в общей форме. К числу причин такого положения вещей в литературе относят общий скепсис англо-американской правовой системы в отношении необходимости обеспечить охрану личной сферы, а также осознаваемая опасность создания правовой неопределенности, которая возникла бы при введении общего состава причинения вреда чести и достоинству, неизбежно основанного на использовании открытых и неопределенных понятий2.

Общие средства охраны личной сферы были выработаны в американской юриспруденции и судебной практике лишь на фоне распространения СМИ, роста экономического и культурного значения рекламы, а также развития технических средств распространения информации (в том числе фотографии), явно угрожавших неприкосновенности частной жизни. Непосредственным поводом для признания в судебной практике общего права на тайну частной жизни послужила опубликованная в 1890 г. работа S.D. Warren и L.D. Brandeis3, в которой они, анализируя массив решений английских и американских судов, обосновывали существование в общем праве общего права на тайну частной жизни (right of privacy). В действительности это было явной натяжкой, однако, диктуемая социальными реалиями потребность в средстве подобного род обусловила безусловную поддержку доктрины right of privacy в американской судебной практике.

По содержанию данное право остается в высшей степени неопределенным и сводится к формуле, данной Warren и Brandeis, которые описывали его как «право быть оставленным в одиночестве, в покое». В действительности, рассмотрение исков из нарушения right of privacy предполагает учет массы обстоятельств, значимых в конкретном случае, а также использование методологии взвешивания интересов. Возможность указать на конкретный объект данного права отсутствует, что, отметим, дает основания для постановки вопроса о том, действительно ли right of privacy представляет собой субъективное гражданское право (с позиций теории субъективного гражданского права, разработанной в континентальной доктрине), и не лежит ли в основе данного института механизм гетерономного запрета некоторого поведения с целью охраны интересов определенного рода.

Right of privacy было с самого начало сформулировано как неотчуждаемое. При этом, в отличие от европейской юриспруденции, непередаваемость данного права не обосновывалась при помощи ссылок на специфику юридической конструкции личного неимущественного права. Для прецедентного права вообще не является критическим формирование системы общих понятий и принципов, что в полной мере сказалось на обосновании неотчуждаемости right of privacy. Данное свойство было аргументировано не отсылками к общим принципам правовой системы либо базовым основам учения о субъективном гражданском праве, а доводами ad hoc. Отмечалось, что целью right of privacy является защита внутреннего мира (психики) индивидуума, что определяет невозможность передачи данного средства защиты третьим лицам, а также его наследование. Лишь в некоторых случаях допускается выдача предварительного согласия на нарушение тайны частной жизни, при условии, что определен конкретный способ разглашения сведений и оно дано в отношении конкретных лиц1. Соответственно, такое согласие не имеет юридической силы в отношении третьих лиц, не являющихся сторонами сделки.

Изложенное позволяет сформулировать ряд предварительных выводов.

а) Функции индивидуализации и обособления объекта авторского права, выполняемые в европейских правопорядках институтом личных неимущественных прав, в системе копирайт обеспечиваются в рамках общего механизма оборота произведений как имущественных благ, и не связаны с ограничениями свободного оборота прав на произведение.

б) Конструкция личных неимущественных прав автора до последнего времени была неизвестна системе копирайт. Личный неимущественный интерес автора в США и Англии защищался при помощи иных правовых институтов, формально не связанных с авторским правом. Средства охраны личного неимущественного интереса автора произведения, предоставляемые системой общего права, связывающие возможность такой охраны с наличием соответствующих условий договора об отчуждении прав на произведение, допускают свободное распоряжение соответствующими возможностями и не препятствуют свободному обороту произведений в качестве имущественных благ.

в) Используемый для обеспечения контроля автора над обнародованием произведения общий институт прав на тайну частной жизни (right of privacy) основан на использовании методологии общего запрета поведения, способного нарушить личный неимущественный интерес определенного рода. Непосредственная направленность данного механизма на охрану неразрывно связанного с личностью неимущественного блага, не имеющего, как представлялось, имущественной ценности, сама по себе стала достаточным основанием для признания невозможности распоряжения предоставляемыми таким механизмом возможностями (за некоторыми исключениями).


* * *

Дальнейшее развитие общего института личных неимущественных прав в США (right of privacy), непосредственно используемого для охраны личного неимущественного интереса автора произведения, определялась появлением имущественной ценности у возможностей контролировать распространение информации о частной жизни и, соответственно, необходимостью решения противоречия между неотчуждаемостью right of privacy и потребностью в коммерческом использовании информации о частной жизни.

Поводом для отказа от безусловного применения механизмов охраны тайны частной жизни послужило развитие поп-индустии и, соответственно, появление возможностей использования атрибутов известности для целей увеличения прибыли, прежде всего, посредством использования имени, изображений, высказываний и т.п., принадлежащих публичным личностям, в рекламе. Ограничение доктрины right of privacy обосновывалось тем, что, принимая решение о занятии публичной деятельностью, лицо тем самым соглашается с неизбежными ограничениями неприкосновенности частной жизни. Более того, публичность, в ряде случаев переходящая в скандальную известность, является непременной частью ряда профессий, связанных с шоу-бизнесом, и в этом смысле является желательной для шоумена. Соответственно, лицо, прикладывая усилия для приобретения известности, и, соглашаясь с издержками публичности, тем самым «выделяет», отделяет свои атрибуты, идентифицирующие признаки от собственной личности, делая их способными к коммерческому использованию.

В признании имущественного характера выделенного таким образом объекта не последнюю роль сыграла естественно-правовая аргументация: известность и ее атрибуты рассматривались в качестве результата личного труда и имущественных вложений публичной личности, которое по этой причине должно приобрести на них имущественное право (в терминологии американской доктрины – (property right)). Соответственно, использование атрибутов публичной личности третьими лицами должно квалифицироваться в качестве неосновательного обогащения, либо присвоения результата чужого труда, запрещаемого нормами конкурентного права.

Наконец, в судебных решениях использовались ссылки не недопустимость введения потребителя в заблуждение в случае, если атрибуты личности используются в рекламе без его согласия (§ 43(a) Lanham Act), а также концепция создания стимулов для развития искусства (ссылка на пункт 8 раздела 8 статьи 1 Конституции)1.

Судебная практика постепенно подходила к признания right of publicity, первоначально пробуя непосредственно ограничить применение right of privacy., Проблема, однако, заключалась в том, что признанное господствующим мнением обоснование right of privacy (а именно, его непосредственная нацеленность на охрану психики управомоченного) было несовместимым с признанием возможностей распоряжения данным правом. В результате судебная практика пошла по пути формирования самостоятельных механизмов, которые бы позволяли вовлечь блага, признанные в качестве личных неимущественных, в имущественный оборот. Конструкция right of publicity (букв. – право на публичность) была впервые сформирована в решении Healan Laboratories. Inc. v. Topps Chewing Gum, Inc.2. Хотя данное решение вызвало неоднозначную оценку в литературе и судебной практике, однако постепенно основные положения доктрины right of publicity нашли широкое признание.

В настоящее время right of publicity считается имущественным правом (правом собственности в американской терминологии), существующим независимо от right of privacy. Объектом являются атрибуты личности (имя, изображение, голос, высказывания и др.), сами по себе имеющие коммерческую ценность, а потому способные быть объектом имущественного права. По-видимому, нематериальный характер данных объектов дал основания квалифицировать имущественное право на них в качестве права интеллектуальной собственности, а соответствующий институт – как самостоятельную часть института права интеллектуальной собственности.

В качестве основания для признания способности указанных нематериальных благ быть объектами имущественного права абсолютного типа рассматривалась такая степень их независимости, самостоятельности, обособленности от личности, которая позволяла бы исходить из возможности существования на них отчуждаемого и передаваемого права. Другими словами, решающей стала именно утрата по представлениям оборота данными атрибутами признаков неразрывной взаимосвязи с личностью их обладателя, а по сути, утрата личного характера указанных благ.

Right of publicity рассматривается в доктрине и практике как безусловно отчуждаемое, передаваемое (в порядке как конститутивного, так и транслятивного правопреемства), наследуемое. Именно этот признак принципиально отличает его от right of privacy, и свидетельствует, согласно господствующему мнению, об их самостоятельности и независимости друг от друга1.

Однако, на практике четко разграничить личное право на тайну частной жизни и имущественное право на публичность не удалось. Так, в случае полного отчуждения right of publicity, без уточнения конкретных способов его коммерческого использования, неизбежно возникновение коллизий с right of privacy, которые, тем не менее, предусмотреть заранее невозможно. Это в действительности ставит суды перед необходимостью в каждом конкретном случае соотносить указанные права и принимать решение, используя методологию взвешивания интересов. По сути, речь идет о том, насколько личное неимущественное right of privacy ограничивает оборотоспособность объектов, охраняемых посредством имущественного right of publicity. Это позволяет сформулировать вывод о том, что right of privacy и right of publicity, направленные на охрану, соответственно, личного и имущественного блага, вряд ли можно считать независимыми друг от друга институтами.

Анализ истории развития специфических для американского правопорядка институтов right of privacy и right of publicity дает основания для некоторых общих выводов, связанных с дискуссией об отчуждаемости прав на личные неимущественные блага, а также о соотношении личной и имущественной составляющей авторского права.

Особенностью американской правовой системы является отсутствие жесткого догматического каркаса и достаточная степень гибкости в аргументации предлагаемых правовых решений, в том числе связанных с введением новых юридических институтов. Это определило отсутствие препятствий для вовлечения нематериальных объектов в имущественный оборот и распространения на них конструкции имущественных прав (property rights), в том числе для формирования системы копирайт как специфического имущественного права, а также right of publicity в составе института права интеллектуальной собственности (intellectual property rights). При этом сам по себе механизм имущественных прав оставался в значительной степени гибким и без особых проблем допускал включение в состав объектов имущественных прав новых нематериальных благ.

Соответственно, в американском правопорядке отсутствовала потребность в использовании конструкции личных неимущественных прав для иных целей, кроме как для формирования механизма охраны личных неимущественных благ, т.е. таких, которые рассматривались правопорядком как неотчуждаемые, не вовлеченные в имущественный оборот. Институт личных неимущественных прав был предназначен лишь для обеспечения охраны от таких действий третьих лиц, которые бы нарушали личный неимущественный интерес обладателя блага, вне связи с имущественным оборотом таких благ.

Соответственно, в основу разграничения личных и имущественных прав в американском правопорядке мог быть непосредственно положен признак неотчуждаемости и непередаваемости права, отражающий представления оборота о неразрывности связи соответствующего блага с личной сферой его обладателя. Так, институт right of privacy непосредственно обосновывался необходимостью охраны психического мира его обладателя, что само по себе исключало возможность указанных прав быть предметом распорядительных актов их обладателя.

Это также определило основные особенности механизма охраны. В его основе лежал обращенный к третьим лицам запрет поведения определенного рода при отсутствии у обладателя блага позитивных поведенческих возможностей, которые бы не могли быть редуцированы к данному запрету1.

Модель охраны нематериальных благ, основанная на четком разграничении механизмов охраны личного интереса и имущественного оборота, позволяла придерживаться общего принципа неотчуждаемости личных неимущественных благ.

Необходимо признать, что несмотря на формальную независимость механизмов имущественного оборота материальных благ и охраны связанного с ними личного неимущественного интереса (соответственно, системы копирайт и существующих вне ее самостоятельных right of publicity и right of privacy), на практике полного разграничения указанных механизмов достичь не удается. В ряде случаев необходимость разрешения конфликтов между указанными правами требует от правоприменителя использования методологии взвешивания интересов и, соответственно, выбора между охраной имущественных либо неимущественных прав.

Невозможность четко разграничить сферы применения right of privacy и right of publicity свидетельствует о том, что в действительности, объектом указанных прав являются одни и те же блага, а именно определенные атрибуты личности, которые могут рассматриваться правопорядком либо в качестве объекта охраны (т.е. как личное неимущественное благо, как объект личных неимущественных прав), либо в качестве объекта имущественного оборота и, соответственно, объекта имущественных прав.

Это, с одной стороны, создает основания для взгляда на систему охраны нематериальных благ как единый механизм, где личная составляющая представляет собой форму гетерономного ограничения имущественного оборота нематериальных благ, а потому не может быть отделена от имущественной составляющей. Отметим, что именно это обстоятельство послужило в германской доктрине доводом для закрепления монистической модели авторского права2.

С другой стороны, наличие у правоприменителя возможностей переинтерпретации соотношения между личной либо имущественной составляющей путем сужения либо расширения сферы их применения определяет достаточную гибкость данного механизма, и, соответственно, дает возможность применять институт личных неимущественных прав лишь в тех случаях, когда по представлениям оборота действительно имеется личный интерес, заслуживающий защиты. Вовлечение нематериального блага в имущественный оборот не становился проблемой для института неотчуждаемых личных неимущественных прав, поскольку правоприменитель может реагировать на потребности оборота посредством сужения сферы его применения. Это позволяет четко придерживаться принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав. Таким образом, гибкость в определении сферы применения института охраны личных неимущественных благ является еще одним условием сохранения принципа неотчуждаемости личных неимущественных прав.

Все это позволяет ответить на вопрос о том, почему процессы отделения нематериальных благ от личности и вовлечения их в имущественный оборот не сопровождаются в американском правопорядке возникновением серьезных затруднений, связанных с несоответствием конструкции неотчуждаемых личных неимущественных прав новым реалиям гражданского оборота.


следующая страница >>
Смотрите также:
Проблемы обучения студентов устной иноязычной речи постановка проблемы
96.66kb.
1 стр.
Постановка проблемы
516.39kb.
3 стр.
Постановка проблемы
972.34kb.
5 стр.
Цель статьи. Наше исследование направлено на решение проблемы формирования индивидуального стиля педагогической деятельности у будущих инженеров-педагогов еще во время обучения в вузе. Постановка проблемы
169.2kb.
1 стр.
Программа «развитие сельского хозяйства и регулирование рынков сельскохозяйственной продукции, сырья и продовольствия на 2008-2012 годы»
1760.01kb.
20 стр.
Постановка проблемы
681.52kb.
9 стр.
2. Сводный доклад маг 9 9 Постановка проблемы
304.16kb.
1 стр.
Вопросы промышленной безопасности в системе межпредметных связей при курсовом проектировании постановка проблемы
153.61kb.
1 стр.
Постановка проблемы
133.96kb.
1 стр.
Використання інноваційних та традиційних підходів у викладанні англійської мови студентам технічних спеціальностей постановка проблеми
89.78kb.
1 стр.
Становление и развитие индивидуализации обучения в педагогической теории и практике Постановка проблемы
235.79kb.
1 стр.
Постановка проблемы
108.5kb.
1 стр.