Главная страница 1страница 2страница 3страница 4
Николай Туроверов

Стихи


ИЗБРАННОЕ

Перекоп (отрывки из поэмы)
/Родному полку/

1
Сильней в стрёменах стыли ноги,


И мёрзла с поводом рука.
Всю ночь шли рысью без дороги
С душой травимого волка.
Искрился лёд отсветом блеска
Коротких вспышек батарей,
И от Днепра до Геническа
Стояло зарево огней.
Кто завтра жребий смертный вынет,
Чей будет труп в снегу лежать?
Молись, молись о дальнем сыне
Перед святой иконой, мать!

2
Нас было мало, слишком мало.


От вражьих толп темнела даль;
Но твёрдым блеском засверкала
Из ножен вынутая сталь.
Последних пламенных порывов
Была исполнена душа,
В железном грохоте разрывов
Вскипали воды Сиваша.
И ждали все, внимая знаку,
И подан был знакомый знак…
Полк шёл в последнюю атаку,
Венчая путь своих атак.

3
Забыть ли, как на снегу сбитом


В последний раз рубил казак,
Как под размашистым копытом
Звенел промёрзлый солончак,
И как минутная победа
Швырнула нас через окоп,
И храп коней, и крик соседа,
И кровью залитый сугроб.
Но нас ли помнила Европа,
И кто в нас верил, кто нас знал,
Когда над валом Перекопа
Орды вставал девятый вал.

4
О милом крае, о родимом


Звенела песня казака,
И гнал, и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг,
И, злым предчувствием волнуем,
Заржёт печально верный друг.
* * *
Помню горечь соленого ветра,
Перегруженный крен корабля;
Полосою синего фетра
Уходила в тумане земля;

Но ни криков, ни стонов, ни жалоб,


Ни протянутых к берегу рук, -
Тишина переполненных палуб
Напряглась, как натянутый лук,

Напряглась и такою осталась


Тетива наших душ навсегда.
Черной пропастью мне показалась
За бортом голубая вода.
* * *
В эту ночь мы ушли от погони,
Расседлали своих лошадей;
Я лежал на шершавой попоне
Среди спящих усталых людей.

И запомнил и помню доныне


Наш последний российский ночлег,
Эти звезды приморской пустыни,
Этот синий мерцающий снег,

Стерегло нас последнее горе, -


После снежных татарских полей, -
Ледяное Понтийское море,
Ледяная душа кораблей.

* * *
Мы шли в сухой и пыльной мгле


По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине
И в этот день в Чуфут-кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год - прощай, Россия!


Из поэмы "Новочеркасск"
Колокола печально пели.
В домах прощались, во дворе:
Венок плели, кружась, метели
Тебе, мой город, на горе.

Сноси неслыханные муки


Под сень соборного креста.
Я помню, помню день разлуки,
В канун Рождения Христа,

И не забуду звон унылый


Среди снегов декабрьских вьюг
И бешенный галоп кобылы,
Меня бросающий на юг.

Снег
Ты говоришь: - Смотри на снег,
Когда синей он станет к ночи.
Тяжелый путь за прошлый грех
Одним длинней, другим короче;

Но всех роднят напевы вьюг,


Кто в дальних странствиях обижен.
Зимой острее взор и слух
И Русь роднее нам и ближе.

И я смотрю... Темнеет твердь.


Меня с тобой метель сдружила,
Когда на подвиг и на смерть
Нас увлекал в снега Корнилов.

Те дни прошли. Дней новых бег


Из года в год неинтересней,-
Мы той зиме отдали смех,
Отдали молодость и песни.

Но в час глухой я выйду в ночь,


В родную снежную безбрежность -
Разлуку сможет превозмочь
Лишь познающий безнадежность.

***
Эти дни не могут повторяться, -


Юность не вернется никогда.
И туманнее и реже снятся
Нам чудесные, жестокие года.

С каждым годом меньше очевидцев


Этих страшных, легендарных дней.
Наше сердце приучилось биться
И спокойнее и глуше и ровней.

Что теперь мы можем и что смеем?


Полюбив спокойную страну,
Незаметно медленно стареем
В европейском ласковом плену.

И растет и ждет ли наша смена,


Чтобы вновь в февральскую пургу
Дети шли в сугробах по колена
Умирать на розовом снегу.

И над одинокими на свете,


С песнями идущими на смерть,
Веял тот же сумасшедший ветер
И темнела сумрачная твердь.

***
В огне все было и в дыму,-


Мы уходили от погони.
Увы, не в пушкинском Крыму
Теперь скакали наши кони.

В дыму войны был этот край,


Спешил наш полк долиной Качи,
И покидал Бахчисарай
Последний мой разъезд казачий.

На юг, на юг. Всему конец.


В незабываемом волненьи.
Я посетил тогда дворец
В его печальном запустеньи.

И увидал я ветхий зал, -


Мерцала тускло позолота, -
С трудом стихи я вспоминал,
В пустом дворце искал кого-то.

Нетерпеливо вестовой


Водил коней вокруг гарема, -
Когда и где мне голос твой
Опять почудился, Зарема?

Прощай, фонтан холодных слез.


Мне сердце жгла слеза иная -
И роз тебе я не принес,
Тебя навеки покидая.

***
Никто нас не вспомнит, о нас не потужит;


Неспешной водой протекают годы.
И было нам плохо и станет нам хуже, -
Покоя не будет нигде, никогда.

Да мы и не ищем спокойного года,


Да нам и не нужен покой :
Свобода еще с Ледяного похода
Для нас неразлучна с бедой.

* * *
Уходили мы из Крыма


Среди дыма и огня;
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Все не веря, все зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо -
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.

Знамя
Мне снилось казачье знамя,
Мне снилось — я стал молодым.
Пылали пожары за нами,
Клубился пепел и дым.

Сгорала последняя крыша,


И ветер веял вольней,
Такой же—с времен Тохтамыша,
А, может быть, даже древней.

И знамя средь черного дыма


Сияло своею парчой,
Единственной, неопалимой,
Нетленной в огне купиной.

Звенела новая слава,


Еще неслыханный звон...
И снилась мне переправа
С конями, вплавь, через Дон.

И воды прощальные Дона


Несли по течению нас,
Над нами на стяге иконы,
Иконы — иконостас;

И горький ветер усобиц,


От гари став горячей,
Лики всех Богородиц
Качал на казачьей парче.
1949

Азов
Эту землю снова и снова
Поливала горячая кровь.
Ты стояла на башне Азова
Меж встречающих смерть казаков.

И на ранней заре, средь тумана,


Как молитва звучали слова:
За Христа, за святого Ивана,
За казачий престол Покрова,

За свободу родную, как ветер,


За простую степную любовь,
И за всех православных на свете,
И за свой прародительский кров.

Не смолкало церковное пенье;


Бушевал за спиною пожар;
Со стены ты кидала каменья
В недалеких уже янычар

И хлестала кипящей смолою,


Обжигаясь сама и крича...
Дикий ветер гулял над тобою
И по-братски касался плеча:

За святого Ивана, за волю,


За казачью любовь навсегда!..
Отступала, бежала по полю
И тонула на взморье орда.

Точно пьяная ты оглянулась, -


Твой сосед был уродлив и груб;
Но ты смело губами коснулась
Его черных, запекшихся губ.
* * *
Жизнь не проста и не легка.
За спицею мелькает спица.
Уйти б на юг, и в казака
По-настоящему влюбиться.
Довольно ждать, довольно лгать,
Играть самой с собою в прятки.
Нет, не уйти, а убежать,
Без сожалений и оглядки.
Туда, где весело живут,
Туда, где вольные станицы
И где не вяжут и не ткут
Своих нарядов молодицы;
Где все умеют пить и петь,
Где муж с женой пирует вместе.
Но туго скрученная плеть
Висит на самом видном месте.
Ах, Дон, Кубань - Тмутаракань!
А я в снегах здесь погибаю.
Вот Лермонтов воспел Тамань. -
А я читаю и мечтаю,
И никуда не убегу...
Твердя стихи о Диком поле.
Что знаю я и что могу,
Живя с рождения в неволе.
И мой недолгий век пройдет
В напрасном ожиданье чуда, -
Московский снег, московский лед
Меня не выпустят отсюда.

* * *
Не выдаст моя кобылица.


Не лопнет подпруга седла.
Дымится в Задонье, курится
Седая февральская мгла.
Встает за могилой могила.
Темнеет калмыцкая твердь,
И где-то правее - Корнилов,
В метелях идущий на смерть.
Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,
Тоску безысходную гона,
Тревоги в морозных ночах
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.
Мы отдали все, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной - за Россию - поход.

* * *
Как когда-то над сгубленной Сечью


Горевал в своих песнях Тарас, —
Призываю любовь человечью,
Кто теперь погорюет о нас?

Но в разлуке с тобой не прощаюсь,


Мой далекий отеческий дом, —
Перед Господом не постесняюсь
Называться донским казаком.

Товарищ
Перегорит костер и перетлеет,
Земле нужна холодная зола.
Уже никто напомнить не посмеет
О страшных днях бессмысленного зла.

Нет, не мученьями, страданьями и кровью


Утратою горчайшей из утрат:
Мы расплатились братскою любовью
С тобой, мой незнакомый брат.

С тобой, мой враг, под кличкою «товарищ»,


Встречались мы, наверное, не раз.
Меня Господь спасал среди пожарищ,
Да и тебя Господь не там ли спас?

Обоих нас блюла рука Господня,


Когда, почуяв смертную тоску,
Я, весь в крови, ронял свои поводья,
А ты, в крови, склонялся на луку.

Тогда с тобой мы что-то проглядели,


Смотри, чтоб нам опять не проглядеть:
Не для того ль мы оба уцелели,
Чтоб вместе за отчизну умереть?

* * *
Не плыву — улетаю в Америку.


Кто поймет беспросветную грусть?
Это значит: к заветному берегу
Никогда, никогда не вернусь.

Это значит: благополучию


Свою жизнь навсегда уступил,
Полунищую, самую лучшую,
О которой я Бога просил.


Отцу Николаю Иванову
Не георгиевский, а нательный крест,
Медный, на простом гайтане,
Памятью знакомых мест
Никогда напоминать не перестанет;

Но и крест, полученный в бою,


Точно друг и беспокойный, и горячий,
Все твердит, что молодость свою
Я не мог бы начинать иначе.

Казак
Ты такой ли, как и прежде, богомольный
В чужедальней басурманской стороне?
Так ли дышишь весело и вольно,
Как дышал когда-то на войне?

Не боишься голода и стужи,


Дружишь с нищетою золотой,
С каждым человеком дружишь,
Оказавшимся поблизости с тобой.

Отдаешь последнюю рубаху,


Крест нательный даришь бедняку,
Не колеблясь, не жалея — смаху,
Как и подобает казаку.

Так ли ты пируешь до рассвета,


И в любви такой же озорной,
Разорительный, разбойный, но при этом
Нераздельный, целомудренно скупой.

* * *
Равных нет мне в жестоком счастьи:


Я, единственный, званый на пир,
Уцелевший еще участник
Походов, встревоживших мир.

На самой широкой дороге,


Где с морем сливается Дон,
На самом кровавом пороге,
Открытом со всех сторон,

На еще неразрытом кургане,


На древней, как мир, целине, —
Я припомнил все войны и брани,
Отшумевшие в этой стране.

Точно жемчуг в черной оправе,


Будто шелест бурьянов сухих, —
Это память о воинской славе,
О соратниках мертвых моих.

Будто ветер, в ладонях взвесив,


Раскидал по степи семена:
Имена Ты их. Господи, веси —
Я не знаю их имена.

* * *
Было их с урядником тринадцать


— Молодых безусых казаков.
Полк ушел. Куда теперь деваться
Средь оледенелых берегов?

Стынут люди, кони тоже стынут,


Веет смертью из морских пучин...
Но шепнул Господь на ухо Сыну:
Что глядишь, Мой Милосердный Сын?

Сын тогда простер над ними ризу,


А под ризой белоснежный мех,
И все гуще, все крупнее книзу
Закружился над разъездом снег.

Ветер стих. Повеяло покоем.


И, доверясь голубым снегам,
Весь разъезд добрался конным строем,
Без потери к райским берегам.

* * *
Мороз крепчал. Стоял такой мороз


Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг, и бедный паровоз
Стоял в дыму и задыхался паром.

Но и в селе, раскинутом в яру,


Никто не выходил из хат дымящих, —
Мороз пресек жестокую игру,
Как самодержец настоящий.

Был лед и в пулеметных кожухах;


Но вот в душе, как будто, потеплело:
Сочельник был. И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых.

* * *


Я знаю, не будет иначе,

Всему свой черёд и пора.

Не вскрикнет никто, не заплачет,

Когда постучусь у двора.

Чужая на выгоне хата,

Бурьян на упавшем плетне,

Да отблеск степного заката,

Застывший в убогом окне.

И скажет негромко и сухо,

Что здесь мне нельзя ночевать

В лохмотьях босая старуха,

Меня не узнавшая мать.




Однолеток
Подумать только: это мы
Последние, кто знали
И переметные сумы,
И блеск холодной стали
Клинков, и лучших из друзей
Погони и похода,
В боях израненных коней
Нам памятного года
В Крыму, когда на рубеже
Кончалась конница уже.
Подумать только: это мы
В погибельной метели,
Среди тмутараканской тьмы
Случайно уцелели
И в мировом своем плену
До гроба все считаем
Нас породившую страну
Неповторимым раем.

1914

Казаков казачки проводили,


Казаки простились с Тихим Доном.
Разве мы - их дети - позабыли,
Как гудел набат тревожным звоном?
Казаки скакали, тесно стремя
Прижимая к стремени соседа.
Разве не казалась в это время
Неизбежной близкая победа?
О, незабываемое лето!
Разве не тюрьмой была станица
Для меня и бедных малолеток,
Опоздавших вовремя родиться?

Франции

Жизнь не начинается сначала,

Так не надо зря чего-то ждать;

Ты меня с улыбкой не встречала

И в слезах не будешь провожать.

У тебя свои, родные, дети,

У тебя я тоже не один,

Приютившийся на годы эти,

Чей-то чужеродный сын.

Кончилась давно моя дорога,

Кончилась во сне и наяву, −

Долго жил у твоего порога,

И ещё, наверно, поживу.

Лучшие тебе я отдал годы,

Всё тебе доверил, не тая, −

Франция, страна моей свободы −

Мачеха весёлая моя.

* * *


Покидал я родную станицу,

На войну уходя, наконец,

На шипы подковал кобылицу

У моста наш станичный кузнец.


По-иному звенели подковы,

И казачки глядели мне вслед.

И станица казалася новой

Атаманцу семнадцати лет.


Казаки, расставаясь, не плачут,

Не встречают разлуку в слезах.

Что же слезы внезапные значат

На веселых отцовских глазах?


Почему материнские руки

Так дрожат, холодея, как лед?

Иль меня уже смерть на поруки

Забрала и назад не вернет?


Ах, отцовские горькие думы,

В полумертвом спокойствии мать!

Я в свои переметные сумы

Положил карандаш и тетрадь.


Это ты - еще детская муза -

Уезжала со мною в поход,

И, не чувствуя лишнего груза,

Кобылица рванулась в намет.


* * *


Ты получишь обломок браслета.
Не грусти о жестокой судьбе,
Ты получишь подарок поэта,
Мой последний подарок тебе.
Дней на десять я стану всем ближе.
Моего не припомнят лица,
Кто-то скажет в далеком Париже,
Что не ждал он такого конца.
Ты ж, в вещах моих скомканных роясь,
Сохрани как несбывшийся сон,
Мой кавказский серебряный пояс
И в боях потемневший погон.


Подмастерья

 И бумага, и медные доски,

И перо, и тяжелый резец,

И, подвластный тебе, его плоский,

Косо срезанный острый конец...

Подмастерья мы оба! Но счастья

Мастерства ожидали не раз,

И Господь, снисходительный Мастер,

Может быть, и посмотрит на нас.

1939

* * *


С тяжелым напряженьем и трудом,

Почти в отчаяньи, в мучительном сомненьи,

Ты ищешь то, что я найду потом

В своем случайном вдохновеньи,

Не наяву, а в том счастливом сне,

Когда я вдруг заговорю стихами,

И сам Господь в стихах ответит мне;

Но будет тайным разговор меж нами.

1941

 

* * *



Прислушайся, ладони положив

Ко мне на грудь. Прислушайся в смущеньи.

В прерывистом сердцебиеньи

Какой тебе почудится мотив?

Уловишь ли потусторонний зов,

Господню власть почувствуешь над нами?

Иль только ощутишь холодными руками

Мою горячую взволнованную кровь.



1942

* * *


За легкомысленный язык;

За склонность к ветреной забаве,

За то, что я уже привык

К незатруднительной отраве,

За все, за все, чем грешен я,

Ты ниспошли мне наказанье,

Но не лишай меня огня,

Оставь широкое дыханье,

Любви и песен не лишай

И не клади во гроб живого,

Ты видишь: льется через край

Еще взволнованное слово.



1944

* * *


На простом, без украшений, троне

Восседает всемогущий Бог.

Был всегда ко мне Он благосклонен,

По-отечески и милостив, и строг.

Рядом Ангел и весы, и гири —

Вот он — долгожданный суд!

Все так просто в этом райском мире,

Будто здесь родители живут.

На весы кладется жизнь земная.

Все мои деянья и грехи,

И любовь к тебе, моя родная,

И мои нетрудные стихи.

Мы слышим твой знакомый голос,

Ты нас опять зовешь в тоске

И мирный знак, созревший колос,

Несешь в протянутой руке.

1945

* * *


И снилось мне, что будто я

Познал все тайны бытия,

И сразу стал мне свет не мил,

И все на свете я забыл,

И ничего уже не жду,

И в небе каждую звезду

Теперь я вижу не такой,

Как видел раньше — золотой —

А бледным ликом мертвеца,

И мертвым слухом мудреца

Не слышу музыки светил.

Я все на свете разлюбил,

И нет в груди моей огня,

И нет людей вокруг меня...

И я проснулся на заре,

— Увидел церковь на горе,

И над станицей легкий дым,

И пар над Доном золотым, Услышал звонких петухов,

— И в этом лучшем из миров Счастливей не было людей

Меня, в беспечности своей.



1949

* * *


Дети сладко спят, и старики

Так же спят, впадающие в детство.

Где-то, у счастливейшей реки,

Никогда не прекратится малолетство.

Только там, у райских берегов,

Где с концом сливается начало,

Музыка неслыханных стихов,

Лодки голубые у причала;

Плавают воздушные шары,

Отражая розоватый воздух,

И всегда к услугам детворы

Даже днем немеркнущие звезды.

 

* * *


Всегда найдется чем помочь,

И словом, и делами,

И пусть опять приходит ночь

С бессонными глазами.

Она другим еще темней,

Настолько мир им тесен,

Что будто нет живых людей,

И нет чудесных песен.

Ведь только у слепых в ночи

Нет близкого рассвета.

И, ради Бога, не молчи:

Он не простит нам это!

 

 

Два восьмистишия



Не считаю постаревшие года,

Только дни неделями считаю,

В никуда опять я улетаю,

Снова возвращаюсь в никуда.

И среди моих последних странствий

По необитаемым местам,

Все еще живу в пространстве,

Но, пожалуй, ближе к небесам.

Я не знал, что одинаково

Бьется сердце у тебя и у меня,

Я не знал, что лестница Иакова

Так похожа на крылатого коня.

В этом легком и счастливом расставании

И с землей, и с жизнью, и с тобой —

До свиданья, только до свидания

В неизбежной встрече мировой.

 

* * *


О сроках ведает один Всевышний Бог!

Но нечего таиться и бояться,

— На перекрестке всех дорог

Нам надо устоять и удержаться.

Не даром — кровь, и муки, и гроба,

Скупые слезы казаков — не даром!

Как ветер зерна, так и нас судьба

Над всем земным пораскидала шаром.

И надо не страшиться помирать,

И знать, за что еще придется биться.

У нас ведь есть глагол: «казаковать»,

Что значит: никогда не измениться.

И тайной музыкой казачьих рек,

И песнями ветров над ними,

Мы крещены из века в век,

Из рода в род мы рождены родными.

Пройдет орда. И вырастет трава,

Дубок расправится, грозою смятый.

Над нами вечные покровы Покрова:

Любить все человечество как брата.

Придет пора. И будет край родной

От вод Хопра и до калмыцких станов,

Где плакал над последней целиной

Мой друг Бадьма Наранович Уланов.

 

Таверна

Жизнь прошла. И слава Богу!

Уходя теперь во тьму,

В одинокую дорогу

Ничего я не возьму.

Но, конечно, было б лучше,

Если б ты опять со мной

Оказалась бы попутчик

В новой жизни неземной.

Отлетят земные скверны,

Первородные грехи,

И в подоблачной таверне

Я прочту тебе стихи.

 

* * *

Сегодня в первый раз запел

Какой-то птенчик на рассвете,

И я опять помолодел —

Конец зимы! За годы эти

Я полюбил тепло весны,

Как нестареющие сны,

Как мимолетное свиданье,

Как поэтический рассказ,

Как это пылкое лобзанье,

Как этот блеск счастливых глаз.

 

* * *


Скоро успокоюсь под землею

Навсегда я от земных трудов.

Над моей могильной, черной мглою

Стаи пролетят других годов...

Будет биться жизнь еще под солнцем,

Будут плакать так же, как и я,

Будут мыслить все над Чудотворцем,

Спрашивая тайны бытия...


* * *


О милом крае, о родимом

Звенела песня казака

И гнал, и рвал над белым Крымом
Морозный ветер облака.
Спеши, мой конь, долиной Качи,
Свершай последний переход.
Нет, не один из нас заплачет,
Грузясь на ждущий пароход,
Когда с прощальным поцелуем
Освободим ремни подпруг
И, злым предчувствием волнуем,
Заржет печально верный друг.

Николаю Евсееву      
Как в страшное время Батыя,
Опять породнимся с огнем.
Но, войско, тебе не впервые
Прощаться с родным куренем!
Не дрогнув, станицы разрушить,
Разрушить станицы и сжечь, —
Нам надо лишь вольные души,
Лишь сердце казачье сберечь;
Еще уцелевшие силы, —
Живых казаков сохранять, —
Не дрогнув, родные могилы
С родною землею сравнять.
Не здесь — на станичном погосте,
Под мирною сенью крестов,
Лежат драгоценные кости
Погибших в боях казаков;
Не здесь сохранялись святыни,
Святыни хранились вдали:
Пучек ковыля, да полыни,
Щепотка казачьей земли.
Все бросить, лишь взять молодаек.
Идем в азиатский пустырь —
За Волгу, за Волгу — на Яик,
И дальше, потом — на Сибирь.
Нет седел, садитесь охлюпкой, —
Дорогою седла найдем.
Тебе ли, родная голубка,
Впервые справляться с конем?
Тебе ли, казачка, тебе ли
Душою смущаться в огне?
Качала дитя в колыбели,
Теперь — покачай на коне!
За Волгу, за Волгу — к просторам
Почти неоткрытых земель.
Горами, пустынями, бором,
Сквозь бури, и зной и метель,
Дойдем, не считая потери,
На третий ли, пятый ли год.
Не будем мы временем мерить
Последний казачий исход.
Дойдем! Семиречье, Трехречье —
Истоки неведомых рек...
Расправя широкие плечи,
Берись за топор, дровосек;
За плуг и за косы беритесь, —
Кохайте и ширьте поля;
С молитвой трудитесь, крепитесь,
Не даром дается земля —
Высокая милость Господня,
Казачий престол Покрова;
Заступник Никола-Угодник
Услышит казачьи слова.
Не даром то время настанет,
Когда, соберись у реки,
На новом станичном майдане
Опять зашумят казаки.
И мельницы встанут над яром,
И лодки в реке заснуют, —
Не даром дается, не даром,
Привычный станичный уют.
Растите, мужайте, станицы,
Старинною песней звеня;
Веди казаку, молодица,
Для новых походов коня,
Для новых набегов в пустыне,
В глухой азиатской дали...
* * *      
О, горечь задонской полыни,
Щепотка казачьей земли!
Иль сердце мое раскололось?
Нет — сердце стучит и стучит.
Отчизна, не твой ли я голос
Услышал в парижской ночи?
1939


следующая страница >>
Смотрите также:
Николай Туроверов Стихи избранное перекоп
468.32kb.
4 стр.
«Мне дали имя при крещенье Анна »
176.57kb.
1 стр.
Николай II детство, образование и воспитание
57.85kb.
1 стр.
Личность в истории: Николай II
289.05kb.
1 стр.
Стихи ахматовой читают
161.41kb.
1 стр.
Любимые стихи моей прабабушки когда она была маленькая
335.07kb.
1 стр.
Поэтическое мастерство С. А. Есенина. (Слайд 1)
34.49kb.
1 стр.
Эдмон Ростан. Сирано де Бержерак
1295.03kb.
16 стр.
Николай II александрович 05. 1868 17. 07. 1918) Император Всероссийский
63.38kb.
1 стр.
Григорьев Николай Захарович
14.3kb.
1 стр.
Николай Николаевич Раевский
100.28kb.
1 стр.
Урок литературного чтения учитель начальных классов Гайко Г. И. Тема урока: Как научиться читать стихи. Ф. И. Тютчев. Стихи
45.68kb.
1 стр.