Главная страница 1страница 2 ... страница 4страница 5
ОБ ОРАТОРЕ
M. TULLI CICERONIS

DE ORATORE

AD Quintum fratrem

libri tres

Квинту Цицерону
КНИГА ПЕРВАЯ

[Вступление.] 1. Когда я размышляю о старине, брат мой, Квинт, и воскрешаю ее в памяти, что случается нередко, мне всегда блаженными кажутся те, кто жил в лучшие времена рес­публики, кто блистал и почестями и славой подвигов, и кто мог пройти жизненное поприще так, чтобы на государственной службе не знать опасностей, а на покое сохранять достоинство. Так было время, когда я думал, что и мне по справедливости и по общему признанию можно будет предаться отдыху и об­ратиться к любимым нами обоими славным наукам, если по преклонности лет и по завершении всего ряда должностей всем моим бесконечным заботам на форуме и хлопотам о почестях придет конец. Но эту надежду, на которую обращены были мои помыслы и намерения, обманули как тяжелые обществен­ные бедствия, так и превратности собственной моей судьбы. В то самое время, когда, казалось, можно было особенно рас­считывать на покой и безмятежность, вдруг грянули грозы, взбушевались бури, — и вот, несмотря на все мое желание и ожидание, я так и не мог насладиться досугом, заняться усидчиво теми науками, которым мы были преданы с детства, и снова возделывать их нашими общими усилиями. Юность моя совпала как раз с потрясением прежнего порядка вещей, консульство поставило меня среди самого разгара решительной борьбы за существование государства, а все время после кон­сульства до сих пор я противостою тому погибельному потоку, который мне удалось отвратить от общества, чтобы обрушить на мою собственную голову.

И все ж, несмотря на весь гнет обстоятельств и на недоста­ток времени, я последую своему влечению к науке, и тот досуг, который мне оставят козни врагов или тяжбы друзей иль дела государства, отдам преимущественно литературной деятельности. Тебе же, брат мой, уж, конечно, не будет у меня отказа, обратишься ли ты ко мне с советом или с просьбой, по­тому что ничьему авторитету и ничьим желаниям я не поко­ряюсь охотнее, чем твоим. 2. В данном случае я считаю нужным возвратиться к воспоминанию об одном давнем происшествии: правда, оно не вполне сохранилось в моей памяти, но думаю, что оно лучше всего ответит на твой вопрос: ты узнаешь, как смотрели на всю теорию красноречия те, которым не было равных и в речах, и в славе. Ты не раз говорил мне, что сочи­нение, которое когда-то в дни моего отрочества или нежной юности вышло из моих школьных записок, было незаконченным и незрелым, что оно уже недостойно моих лет и моей опытности, почерпнутой из стольких важных дел, кото­рые мне приходилось вести, и что я должен издать об этом предмете что-нибудь более обработанное и совершенное. Кроме того, при наших рассуждениях ты нередко расходишься со мной во мнениях: я полагаю, что красноречием можно овладеть лишь сравнявшись в знаниях с образованнейшими людьми, тогда как ты совершенно отделяешь его от основательности знаний и видишь в нем только плод известной природной способности и упражнения.

[Отчего так мало выдающихся ораторов.] Я неоднократно присматривался к людям необыкновенным и одаренным не­обыкновенными способностями, и это навело меня на такой вопрос: почему среди всех наук и искусств красноречие выдви­нуло меньше всего замечательных представителей? В самом деле, в какую сторону ни обратишь свое внимание и мысли, увидишь множество людей, отличившихся в любой отрасли знаний, и знаний не мелких, а, можно сказать наиважнейших. Если судить о знаменитых людях с точки зрения пользы или величия их деяний, то кто не поставит, например, полководца выше оратора? А между тем, всякий согласится, что в одном нашем государстве мы можем указать превосходнейших воена­чальников чуть не бесчисленное множество, а выдающихся ораторов — едва несколько человек. Даже таких людей, которые своими мудрыми решениями способны вести и направлять го­сударство, достаточно много выступило в наши дни, еще боль­ше — на памяти наших отцов, и тем более — на памяти предков, тогда как хороших ораторов очень долго не было вовсе, а снос­ных — едва найдется по одному на каждое поколение. При этом не следует думать, что искусство красноречия уместнее сопостав­лять с такими научными занятиями, которые требуют отвле­ченного мышления и широкой начитанности, нежели с воин­скими достоинствами полководца или рассудительностью хоро­шего сенатора: достаточно лишь посмотреть на такие науки, чтобы увидеть, как много ученых стяжало ими себе известность, и чтобы понять, как мало ораторов и в наши дни, да и во все времена.



3. Например, ты знаешь, что та наука, которую греки зо­вут философией, признается лучшими учеными за прародительницу и как бы мать всех упомянутых наук; и тем не менее, трудно даже пересчитать, сколько людей, с какими знаниями, с какой разносторонностью и полнотою интересов, подвизались на поприще этой науки, и не только в какой-нибудь отдельной ее области, но даже, насколько это возможно, в полном ее со­ставе, как исследуя ее содержание, так и систематически его излагая. А так называемые математики? Кому не известно, как труден для понимания их предмет, как отвлеченна, много сложна и тонка их наука? Однако же и здесь явилось столько знатоков своего дела, что, по-видимому, едва ли не всякий, хорошенько поработав над предметом, вполне достигал своей цели. А музыка? А изучение словесности, которым занялись так называемые грамматики? Кто, предавшись этим предметам со всем усердием, не узнал и не изучил их во всем их беспредельном объеме и содержании? Пожалуй, если я не ошибаюсь, изо всех тех, кто посвятил свои силы этим благородным ис­кусствам и наукам, всего меньше вышло замечательных поэтов. Но если даже на этом поприще, на котором блестящие дарова­ния являются очень редко, тебе вздумается ради сравнения выбрать лучших как между нашими соотечественниками, так и между греками, то все-таки хороших ораторов найдется го­раздо меньше, чем хороших поэтов. Это должно казаться тем более удивительным, что в остальных науках и искусствах познания обыкновенно черпаются из отвлеченных и трудно доступных источников, в красноречии же общие основы нахо­дятся у всех на виду, доступны всем и не выходят за пределы повседневных дел и разговоров; потому-то в других науках более ценится то, что менее доступно пониманию и представле­ниям непосвященных, в красноречии же, напротив, нет порока больше, чем уклонение от обыкновенного склада речи и от общепринятых понятий.4.Несправедливо было бы также сказать, будто прочие науки больше привлекают к себе людей или будто изучение их сопряжено с большим наслаждением или с обширнейшими надеждами и со значительнейшим воз­награждением. Я уж не буду говорить о Греции, которая всегда стремилась быть первой в красноречии, и о пресловутом отечестве всех наук, Афинах, где ораторское искусство было и открыто и доведено до совершенства; но ведь и в нашем отече­стве уж, конечно, ничего никогда не изучали усерднее, нежели красноречие. В самом деле, по установлении всемирного нашего владычества, когда продолжительный мир окончательно обе­спечил досуг, едва ли был хоть один честолюбивый юноша, который бы не стремился постигнуть во что бы то ни стало искусство оратора. При этом сначала, чуждые всяких теоре­тических познаний, не подозревая существования никаких мето­дов в упражнении и никаких правил в науке, они доходили только до той ступени, которой могли достигнуть одним своим умом и своими силами. Но впоследствии, послушав греческих ораторов, познакомившись с их сочинениями, да прибегнув к помощи преподавателей, наши земляки возгорелись просто невероятным усердием к красноречию. Этому содействовали значительность, разнообразие и множество всевозможных судебных дел, вследствие чего к познаниям, какие каждый приобрел своим личным прилежанием, присоединялось частое упражнение, которое важнее наставлений всяких учителей. А сулил этот род занятий те же награды, что и теперь, — и популярность, влияние, и уважение. Что же касается природ­ных дарований, то уж в этом отношении наши земляки, как мы можем заключить по многим примерам, далеко превзошли всех прочих людей какого угодно происхождения. Сообразив все эти обстоятельства, разве мы не в праве дивиться, что во всей истории поколений, эпох, государств мы находим такое незна­чительное число ораторов?

[Трудность красноречия.] Но это объясняется тем, что красноречие есть нечто такое, что дается труднее, чем это ка­жется, и рождается из очень многих знаний и стараний. 5. И точно, при взгляде на великое множество учащихся, не­обыкновенное обилие учителей, высокую даровитость народа, бесконечное разнообразие тяжб, почетные и щедрые награды, ожидающие красноречие, какую можно предположить другую причину этого явления, кроме как неимоверную обширность и трудность самого предмета? В самом деле, ведь здесь необ­ходимо усвоить себе самые разнообразные познания, без кото­рых беглость в словах бессмысленна и смешна; необходимо придать красоту самой речи, и не только отбором, но и рас­положением слов; и все движения души, которыми природа наделила род человеческий, необходимо изучить до тонкости, потому что вся мощь и искусство красноречия в том и должны проявляться, чтобы или успокаивать, или возбуждать души слушателей. Ко всему этому должны присоединяться юмор и остроумие, образование, достойное свободного человека, быст­рота и краткость как в отражении, так и в нападении, проникнутые тонким изяществом и благовоспитанностью. Кроме того, необходимо знать всю историю древности, чтобы черпать из нее примеры; нельзя также упускать знакомства с законами и с гражданским правом. Нужно ли мне еще распространяться о самом исполнении, которое требует следить и за телодвиже­ниями, и за жестикуляцией, и за выражением лица, и за зву­ками и оттенками голоса? Как это трудно само по себе, пока­зывает даже легкомысленное искусство комедиантов в театре: хоть они и силятся владеть и лицом, и голосом, и движениями, но кто не знает, как мало меж ними и было и есть таких, на которых можно смотреть с удовольствием? Наконец, что ска­зать мне о сокровищнице всех познаний — памяти? Ведь само собою разумеется, что если наши мысли и слова, найденные и обдуманные, не будут поручены ей на хранение, то все достоин­ства оратора, как бы ни были они блестящи, пропадут даром. Поэтому перестанем недоумевать, отчего так мало людей красноречивых: мы видим, что красноречие состоит из сово­купности таких предметов, из которых даже каждый в отдель­ности бесконечно труден для разработки. Постараемся лучше добиться, чтобы наши дети и все, чьи слава и достоинство нам дороги, полностью представили себе эту трудность задачи и поняли бы, что привести их к желанной цели никак не могут те правила, учителя и упражнения, к которым прибегают нынче все, а нужны какие-то совсем другие. 6. По крайней мере мое мнение таково, что невозможно быть во всех отношениях достохвальным оратором, не изучив всех важнейших предметов и наук. Речь должна расцветать и разворачиваться только на основе полного знания предмета; если же за ней не стоит со­держание, усвоенное и познанное оратором, то словесное ее выражение представляется пустой и даже ребяческой болтов­ней. Но в своих требованиях от ораторов, особенно от наших при их недосуге за множеством общественных обязанностей, я отнюдь не иду так далеко, чтобы требовать от них всеохватных познаний, — хотя уже в самом понятии «оратор» и в при­тязании на красноречие как будто лежит торжественное обяза­тельство говорить на всякую предложенную тему красиво и изобильно. Нет, конечно, большинству такая задача покажется просто непомерной; ведь даже греки, богатые не только дарова­ниями и ученостью, но и досугом и рвением к науке, тем не менее разбили всю ее область на известные участки и не пыта­лись в одиночку охватить ее целиком: так, они выделили из остальных видов словесного искусства ту отрасль красноречия, которая занимается всенародными прениями в судах или собра­ниях, и одну лишь ее предоставили оратору. Потому в этих книгах я ограничусь лишь тем, что по основательном исследо­вании и зрелом обсуждении предмета отнесено к этой области почти единодушным приговором знаменитостей. Но это будет не перечень правил, начиная с азов наших собственных давних детских познаний; нет, это будут предметы, которые, как я слы­шал, обсуждались некогда в разговоре наших земляков, мужей в высшей степени красноречивых и превознесенных всякими почестями. Я не отрицаю важности наставлений, завещанных знатоками и наставниками греческого красноречия, но так как они общедоступны и открыты для всех, и мое изложение не прибавит им ни ясности мысли, ни изящества формы, то на­деюсь, ты позволишь мне, любезный брат, мнению тех мужей, которые у нас почитались первыми в витийстве, отдать пре­имущество перед суждениями греков.

[Обстоятельства диалога]. 7. Итак, вот что мне рассказывали.

Когда консул Филипп ожесточенно нападал на первейших лиц в государстве, и Друз, взявший на себя трибунство для защиты влияния сената, стал, казалось, терять свое значение и силу, — тогда-то, говорят, во время римских игр знаменитый Луций Красе, как будто бы для отдыха, отправился в свое тускульское имение. Туда же прибыл Квинт Муций, его быв­ший тесть, и Марк Антоний, человек, разделявший взгляды Красса на дела государственные и, кроме того, связанный с ним тесной дружбой. Вместе с Крассом отправились туда двое юношей, большие приятели Друза, в которых старшие видели тогда будущих поборников своих прав, именно Гай Котта, искавший в то время плебейского трибунства, и Публий Суль-пиций, который, как думали, собирался искать этой должности на следующий год.

В первый день они много говорили о тогдашних обстоя­тельствах и о положении государства вообще, что и было настоящей целью их прибытия, и так протолковали до исхода дня. В своей беседе, как рассказывал мне Котта, эти три консуляра, словно по наитию, горестно предсказывали многие со­бытия, так что ни одна из тех бед, которые впоследствии по­стигли государство, не укрылась за столько времени от их прозорливости. Однако по окончании всей этой беседы Красе повел себя так легко и сердечно, что, когда они после бани легли за стол, то мрачный тон прежней беседы исчез совер­шенно. Хозяин был так весел и так остроумен в шутках, что день у них вышел как будто сенатский, а обед — тускуланский. На следующий день, когда старшие успели отдохнуть, все пошли на прогулку. И вот тогда Сцевола, прошед два или три конца, сказал:

— Отчего, Красе, мы не берем примера с Сократа в Платоновом Федре? Меня надоумил твой платан: укрывая это место от лучей, он раскинулся своими развесистыми ветвями не хуже, чем тот, тень которого привлекла Сократа, хоть мне и кажется, что тот платан вырос не столько благодаря ручейку, который там описывается, сколько благодаря самой речи Пла­тона. Сократ разлегся под тем платаном на траве и в таком положении вел свои речи, которые философы приписывают бо­жественному откровению; а то, что он сделал при своих зака­ленных ногах, во всяком случае еще справедливее предоставить моим.

— Зачем?— сказал Красе.— Можно еще удобнее!

Он потребовал подушек, и все уселись на тех сиденьях, которые были под платаном.

[Первая речь Красса: похвала красноречию.] 8. Здесь-то, чтобы изгладить впечатление прежнего разговора, Красе и завел разговор о занятиях красноречием. Котта рассказывал об этом не раз. Начал Красе с того, что, по его мнению, ему приходится не поощрять Сульпиция и Котту, а скорее хва­лить их обоих за то, что они уже достигли такого искусства, что их не только предпочитают их сверстникам, но и равняют со старшими. «Право, — сказал он, — я не знаю ничего прекрас­нее, чем умение силою слова приковывать к себе толпу слуша­телей, привлекать их расположение, направлять их волю куда хочешь и отвращать ее откуда хочешь. Именно это искусство у всех свободных народов и, главным образом, в мирных и в спокойных государствах пользовалось во все времена особен­ным почетом и силой. В самом деле, можно ли не восхищаться, когда из бесчисленного множества людей выступает человек, который один или в числе немногих умеет осуществить на деле то, что таится во всех лишь в виде врожденной способности? И что так приятно действует на ум и на слух, как изящно отделанная речь, блистающая мудрыми мыслями и полными важности словами? Или что производит такое могущественное и возвышенное впечатление, как когда страсти народа, сомне­ния судей, непреклонность сената покоряются речи одного человека? Далее, что так царственно, благородно, великодушно, как подавать помощь прибегающим, ободрять сокрушенных, спасать от гибели, избавлять от опасностей, удерживать людей в среде их сограждан? С другой стороны, что так необходимо, как иметь всегда в руках оружие, благодаря которому можно то охранять себя, то угрожать бесчестным, то мстить за нане­сенную обиду? Но даже помимо этого, даже на покое, вдали от форума, с его судейскими скамьями, трибунами, курией,— что может быть отраднее и свойственнее человеческой природе, чем остроумная и истинно просвещенная беседа? Ведь в том-то и заключается наше главное преимущество перед дикими зверями, что мы можем говорить друг с другом и выражать свои ощущения словом. Как же этим не восхищаться и как не упо­требить все силы, чтобы превзойти всех людей в том, в чем все люди превзошли зверей? Но даже этого мало. Какая дру­гая сила могла собрать рассеянных людей в одно место или пе­ременить их дикий и грубый образ жизни на этот человечный и гражданственный быт, или установить в новосозданных госу­дарствах законы, суды и права? Чтобы не громоздить примеры до бесконечности, я выражу свою мысль в немногих словах: истинный оратор, говорю я, своим влиянием и мудростью не только себе снискивает почет, но и множеству граждан, да и всему государству в целом приносит счастье и благополучие. Поэтому продолжайте, молодые люди, идти намеченным путем и прилагайте старание к изучению избранного вами предмета себе во славу, друзьям в пользу и государству во благо. [Возражение Сцеволы.] 9. На это Сцевола возразил с обычной учтивостью:



— Я во всем готов согласиться с Крассом, чтобы не ума­лять искусства и славы Гая Лелия, моего тестя, или тебя, моего, зятя, но не знаю, Красс, могу ли я уступить тебе вот по каким двум вопросам. Во-первых, ты говоришь, что государства бывали обязаны ораторам, как своим первоначальным устройством, так нередко и дальнейшим сохранением; во-вторых, ты утверждаешь, что оратор, даже помимо форума, сходки, судов и сената, во всех речах и во всех благородных знаниях представляет собою высшее совершенство. Но можно ли согласиться с тобой, что когда род человеческий, рассеянный по горам и лесам, затворился в городах и стенах, то достигнуто это было не убедительными советами мужей благоразумных, а вкрадчи­выми словами людей речистых? Можно ли согласиться, что и все остальные полезные установления при устройстве или сохранении государств введены не теми, кто мудр и храбр, а теми, кто речист и красиво говорит? Неужели ты действительно думаешь, что наш Ромул сплотил пастухов и пришельцев, завязал брачные отношения с сабинянами, отразил нападения соседей силою красноречия, а не своею редкой находчивостью и мудростью? Ну, а у Нумы, а у Сервия Туллия, а у прочих царей, которые оставили много превосходных установлений для устройства государства, разве виден хоть след красноречия? Ну, а после изгнания царей — да и само-то изгна­ние совершилось, как видно, благодаря уму, а не языку Л. Брута, — после изгнания царей разве не видим мы в Риме обилие мысли и отсутствие слов? Да если бы мне пришла охота воспользоваться примерами как нашего государства, так и других, то, право, я легко мог бы показать, что люди наи­более красноречивые приносили государствам больше вреда, чем пользы. Об остальных я говорить не буду, но самые крас­норечивые люди, которых мне приходилось слышать, — за исключением вас двоих, Красе, — были, по моему мнению, Тиберий и Гай Семпронии. Отец их, человек благоразумный и почтенный, но совсем не красноречивый, немало сделал для благополучия государства, особенно во время своего цензор­ства, когда он перевел отпущенников в городские трибы, и сделал это не старательной многоречивостью, а только силой воли и твердым словом; и хоть мы и теперь едва держим власть в своих руках, но кабы не он, мы бы давно уж совсем ее потеряли. А вот его речистые сыновья, и природой и наукой подготовленные для витийства, застали государство в том цве­тущем состоянии, в которое его привели находчивость их отца и оружие деда, и сами разорили его вконец красноречием, этим, по твоим словам, превосходным орудием управления. 10. Ну, а старинные законы и обычаи предков? А гадания, Которыми к великой пользе государству мы оба заведуем, как я, так и ты, Красе? А священные действия и обряды? А по­становления гражданского права, знание которых давным-давно живет в нашем собственном семействе безо всяких заслуг в деле красноречия? Разве ораторы все это изобрели? Разве они все это знают или вообще хоть занимались этим? Мне, по край­ней мере, очень памятны и Сервий Гальба, человек божествен­ного красноречия, и Марк Эмилий Порцина, и сам Гай Кар­бон, которого ты разгромил в своей юности и который зако­нов не знал вовсе, обычаи предков знал еле-еле, а гражданское право — в лучшем случае, посредственно; и если исключить тебя, Красе, так как ты изучил у меня гражданское право, хотя больше по собственному усердию, чем по какому-нибудь непременному требованию ораторского искусства, то и нынеш­нее поколение до такой степени незнакомо с правом, что подчас бывает стыдно.

Ну, а что сказать о конце твоей речи, в которой ты, словно решая тяжбу, предоставлял оратору право рассуждать обо всем на свете со всею возможною полнотою? Право, не будь мы здесь в твоем царстве, я тотчас же принял бы меры и помог бы многим вчинить против тебя иск посредством ли интердикта, путем ли наложения рук, — и все за то, что ты так необузданно вторгся в чужие владения. Прежде всего с тобой завели бы тяжбу все пифагорейцы и демокритовцы, да и прочие физики заявили бы свои права, всё народ с речью красивой и веской, и нельзя было бы тебе выиграть против них спора о залоге. Кроме того, стали бы напирать на тебя толпы философов, начиная с их родоначальника и главы, Сократа, и уличать тебя в том, что ты не имеешь никакого понятия ни о добре, ни о зле, ни о движениях души, ни о людских нравах, ни о смысле жизни, что ты ровно ничего не исследовал и ничего не знаешь. А после этого общего натиска, начали бы против тебя отдельные тяжбы все философские школы: набросилась бы на тебя Академия, заставляя тебя отрицать собственные слова; запутали бы тебя мои стоики в силки своих препира­тельств и вопросов; а перипатетики стали бы доказывать, что только к ним следует обращаться даже за теми подспорьями и украшениями речи, которые ты считаешь бесспорной собст­венностью ораторов, и стали бы показывать, что Аристотель с Феофрастом писали об этом не только лучше, но и гораздо больше, чем всевозможные учителя красноречия. Я уже не го­ворю о математиках, грамматиках, музыкантах, с науками ко­торых ваше красноречие не состоит ни в малейшей связи. По­этому я полагаю, Красе, что не следует брать на себя такие громадные и многосложные обязательства. Достаточно и того, что ты и в самом деле можешь исполнить; достаточно, что в судах то дело, которое защищаешь ты, кажется справедливее и предпочтительнее, что на сходках и при подаче мнений твоя речь сильнее всех по убедительности, наконец, что люди опыт­ные находят твое изложение искусным, а простаки — даже справедливым. Если же тебе под силу что-то большее, то в моих глазах это заслуга не оратора, а Красса, владеющего искусством, лично ему свойственным, а не общим всем ора­торам.



[Вторая речь Красса: разделение философов и ораторов.] 11. Я очень хорошо знаю, Сцевола, — возразил Красе, — что обо всем этом идут у греков толки и споры. Ведь я имел слу­чай слышать лучших знатоков, когда в бытность мою квестором прибыл из Македонии в Афины, где тогда, говорят, процве­тала Академия во главе с Хармадом, Клитомахом и Эсхином. Там же был Метродор, вместе с ними учившийся у самого Кар-неада, который, как говорили, превосходил всех остротой и бо­гатством речи; в почете были Мнесарх, ученик твоего друга Панэтия, и Диодор, ученик перипатетика Критолая. Много было там и других людей, пользовавшихся славой и уважением в деле философии. Все они передо мною в один голос отстраняли оратора от кормила правления, оттесняли от всякой учености и высшего знания и загоняли его и затискивали, словно в ка­кую мукомольню, только в одни суды и мелкие сходки.

И все-таки я не соглашался ни с ними, ни с самим первоначинателем этого спора, Платоном, который писал об этом убедительнее и красивее всех. Его «Горгия» я как раз тогда в Афинах вместе с Хармадом читал очень внимательно; и в этой книге Платон поражал меня особенно тем, что в своих насмешках над ораторами он казался мне сам величайший оратором. Дело в том, что спор о словах издавна не дает покоя бедным грекам, жадным более до препирательств, чем до истины. Ведь если кто определяет оратора, как такого человека, кото­рый может содержательно говорить хотя бы только при поста­новке и ведении тяжбы или перед народом, или в сенате, то даже при таком определении он поневоле должен признать за ним много достоинств. Без значительной опытности в обще­ственных делах всякого рода, без знакомства с законами, обы­чаем и правом, без знания человеческой природы и характеров он не может действовать в этой области с достаточным чутьем и умением. А кто усвоит себе хотя бы только эти сведения, без которых даже мелочей в суде соблюсти невозможно, тому мо­жет ли быть чужд какой-нибудь предмет высшего знания? Ну, а если вы настаиваете, что оратору достаточно одного уме­нья говорить стройно, красиво и содержательно, то, скажите на милость, каким образом он может достигнуть даже этого, если вы ему откажете в высших знаниях? Красноречие немыс­лимо, если говорящий не усвоил себе вполне избранного содержания. Поэтому, если Демокрит, знаменитый физик, по общему и моему мнению, отличался красотою слога, то предмет его изложения принадлежал физику, а красоту слога, уж конечно, следует считать принадлежностью оратора. И если Платон так божественно говорил о предметах, совершенно чуждых граж­данским спорам, что я охотно признаю, если также Аристотель, Феофраст или Карнеад были красноречивы в обсуждении своих предметов и излагали их привлекательно и красиво, то пусть предметы их обсуждения относятся к иным отделам научной деятельности, но сама речь их неотъемлемо принадлежит той области, значение которой мы стараемся уяснить себе в нашем разговоре. Ведь видим же мы, что другие о тех же самых предметах рассуждали сухо и скудно, например Хрисипп с его тонкостью ума, а все-таки его философская слава не стала меньше оттого, что он не обладал искусством слова: ведь оно принадлежит другой науке. 12. Итак, откуда же разница? Почему так различны между собой роскошная полнота слога у названных мною писателей и сухость тех, которые пишут, не заботясь о разнообразии и изяществе? Очевидно, это просто люди, владеющие даром слова, от себя привносят в речь, как свое исключительное достояние и стройность, и красоту, и особенную художественную отделку. Но такая речь без содер­жания, усвоенного и познанного оратором, не может иметь никакого значения или же должна быть всеобщим посмешищем. В самом деле, что может быть так нелепо, как пустой звон фраз, хоть бы даже самых отборных и пышных, но за которыми нет ни знаний, ни собственных мыслей? Стало быть, любой вопрос из любой области оратор, если только изучит его, как дело своего клиента, изложит красивее и лучше, нежели сам автор и хозяин предмета. Конечно, если кто скажет, что все же есть особенный, свойственный одним ораторам круг мыслей, вопросов и познаний, замкнутый оградою суда, то я согла­шусь, что наше красноречие, действительно, чаще всего вра­щается в этом кругу; но, с другой стороны, именно среди этих вопросов есть очень много такого, чего сами так называемые риторы не преподают, да и не знают. Кому, например, неиз­вестно, что высшая сила оратора — в том, чтобы воспламенять сердца людей гневом, или ненавистью, или скорбью, а от этих порывов вновь обращать к кротости и жалости? Но достичь этого красноречием может только тот, кто глубоко познал чело­веческую природу, человеческую душу и причины, заставляю­щие ее вспыхивать и успокаиваться. Между тем вся эта область считается достоянием философов. И мой совет оратору — про­тив этого не спорить; он уступит им познание предмета, потому что его они избрали себе исключительной целью, но оставит себе разработку речи, хоть она без этого научного содержания и пуста, ибо, повторяю еще раз, именно речь внушительная, пышная, отвечающая и чувствам, и мыслям слушателей, состав­ляет неотъемлемое достояние оратора.

[Использование философов оратором.] 13. Что об этих предметах писали и Аристотель, и Феофраст, этого я не отри­цаю. Но смотри, Сцевола, не служит ли и это полным подтвер­ждением моим словам. Ведь не я заимствую у них то, что у них есть общего с оратором, а, наоборот, они свои собствен­ные рассуждения об этих предметах признают заимствован­ными у ораторов. Поэтому все прочие свои книги они называют по имени своей науки, а эти и озаглавливают и обозначают названием «Риторика». Конечно, если по ходу речи понадобятся так называемые общие места, что случается очень часто, и придется говорить о бессмертных богах, о благочестии, о согла­сии, о дружбе, об общечеловеческом праве, о справедливости, об умеренности, о величии души и вообще о любых добродете­лях, то все гимнасии и все училища философов, чего доброго, поднимут крик, что все это их собственность, что ни до чего тут оратору нет дела. Ну, что ж, я не возражаю, пусть и они по своим углам толкуют об этих предметах ради препровожде­ния времени; но зато уж оратору никак нельзя отказать в том преимуществе, что те же самые вопросы, о которых философы разглагольствуют бессильно и бледно, он умеет поставить и обсудить со всей возможной выразительностью и приятностью.



Такой взгляд я высказывал самим философам, беседуя с ними в свою бытность в Афинах. Вынуждали меня к этому настоя­ния нашего Марка Марцелла, который теперь состоит куруль­ным эдилом и, без сомнения, участвовал бы в этом нашем раз­говоре, не будь он занят устройством игр; он уж и тогда при всей своей молодости был чрезвычайно предан таким занятиям.

[Оратор должен учиться наукам у знатоков.] Но пойдем далее и обратимся к иным вопросам: о законах, о войне и мире, о союзниках и данниках, о распределении прав между гражданами по сословиям и возрастам. Пусть и здесь греки говорят, если хотят, что Ликург и Солон (хотя, по-моему, их по праву можно причислить и к ораторам!) знали все это лучше, чем Гиперид или Демосфен, совершеннейшие мастера художественного слова; пусть и наши земляки своих децем­виров, составителей XII таблиц, обладателей заведомо высо­кого разума, ставят выше как Сервия Гальбы, так и твоего тестя, Гая Лелия, ораторов, стяжавших бесспорную славу; конечно, я никогда не стану отрицать, что есть науки, состав­ляющие исключительную собственность тех, кто все свои силы положил на их уразумение и разработку. Но я все-таки остаюсь при мнении, что настоящий и совершенный оратор решительно обо всяком предмете сумеет говорить содержательно и разнооб­разно. 14. Ведь и в таких делах, которые все признают собст­венностью ораторов, нередко попадаются такие вопросы, что для разъяснения их мало той судебной практики, в кругу кото­рой вы замыкаете оратора, но приходится прибегать к помощи и других, не столь общедоступных знаний. Я спрашиваю, на­пример, можно ли говорить против военачальника или за вое­начальника без опытности в военном деле, а то и без сведений о дальних землях и морях? Можно ли говорить перед народом о принятии или отклонении предлагаемых законов, в сенате — обо всех государственных делах, не имея за собой глубокого знания и понимания политической науки? Можно ли речью воспламенять и успокаивать душевные порывы и чувства слу­шателей (а это для оратора важнее всего), не изучив сперва внимательнейшим образом всего, что говорят философы о людских характерах и свойствах? Мало того, может быть, вы со мною и не согласитесь, но все же я не задумаюсь высказать вам свое мнение. И физика, и математика, и все прочие науки и искус­ства, на которые ты только что ссылался, по своему содержа­нию составляют достояние специалистов; но если кто хочет представить их в художественном изложении, тому приходится прибегнуть к искусству оратора. Ведь если Филон, знаменитый зодчий, который построил афинянам арсенал, отдавая народу отчет в своей работе, произнес, как известно, очень хорошую речь, то несправедливо объяснять достоинство его речи сноров­кой зодчего, а не оратора Точно так же, если бы Марку Антонию пришлось говорить за Гермодора о постройке верфей, то, запасшись у него сведениями, он и о чужом ремесле говорил бы не менее красиво и содержательно. Да и Асклепиад, наш бывший врач и друг, который в свое время превосходил крас­норечием прочих медиков, был обязан красотою своей речи уж, конечно, не медицинским своим познаниям, а только ораторским. Поэтому только по виду, а не по существу справедлива обыкновенная поговорка Сократа, — что всякий в том, что знает, достаточно красноречив. Вернее было бы сказать, что никто не может говорить хорошо о том, чего не знает; но даже тот, кто отлично знает дело, но не умеет составлять и отделывать речь, все-таки не сможет удовлетворительно изложить свои знания» 15. Поэтому, если кто хочет иметь полное и точное определение, что такое оратор, то, по моему мнению, оратором, достойным такого многозначительного названия, будет тот, кто любой представившийся ему вопрос, требующий словесной разработки, сумеет изложить толково, стройно, красиво, памятливо и в достойном исполнении. Если кому покажется слишком ши­роким мое выражение «любой вопрос», то каждый вправе су­зить его и урезать по личному усмотрению; я же буду стоять на том, что если оратор и не будет знаком с предметами других наук и знаний, а ограничится лишь тем, о чем приходится пре­пираться в судебной практике, тем не менее, в случае необхо­димости ему достаточно будет только справиться у людей све­дущих и он сможет рассуждать о предметах их наук гораздо

66 лучше, чем сами знатоки этих наук. Таким образом, если Сульпицию придется говорить о военном деле, он спросит у нашего свойственника, Гая Мария, и, запасшись у него сведениями, произнесет такую речь, что самому Гаю Марию покажется, что Сульпиций знает дело едва ли не лучше, чем он сам. Слу­чится ли ему говорить о гражданском праве, он посоветуется с тобой и при всем твоем знании дела и опытности окажется выше тебя в изложении тех самых вопросов, с которыми ты же его познакомил. Если же представится случай говорить о чело­веческой природе, о пороках, о страстях, об умеренности, о са­мообладании, о горести, о смерти, то он, если сочтет нужным, может посоветоваться с Секстом Помпеем, человеком, основа­тельно изучившим философию (хотя все это должно быть зна­комо и самому оратору); и вследствие этого, что бы от кого бы он ни узнал, он изложит это гораздо лучше, чем тот, от кого он это узнал. Но так как философия разделяется на три части — о тайнах природы, о тонкостях суждения и о жизни и нравах, — то мой совет оратору: две первые оставить в стороне и принести в жертву нашей неспособности; зато третью, которая всегда принадлежала оратору, непременно удержать за собою, иначе оратору не в чем будет обнаружить свое величие. По­этому отдел о жизни и нравах оратор должен изучить весь тща­тельнейшим образом; а все прочее, чего он не изучит, он в слу­чае надобности тоже сумеет красиво изложить, если вовремя получит необходимые сведения. 16. Признают же знатоки, что Арат, человек незнакомый с астрономией, изложил учение о небе и светилах в отличных красивых стихах, и что Никандр Колофонский, человек далекий от земли, превосходно писал о сельском хозяйстве в силу способности, скорее поэтической, чем агрономической; почему бы и оратору не говорить крас­норечиво о тех предметах, с которыми он познакомился для известной цели и к известному времени? Ведь между поэтом и оратором много общего; правда, поэт несколько более стес­нен в ритме и свободнее в употреблении слов; зато многие дру­гие способы украшения речи у них сходны и равно им доступны; и уж во всяком случае одна черта у них по крайней мере в одном общая: ни тот, ни другой не ограничивает и не замыкает поля своей деятельности никакими пределами, кото­рые помешали бы им разгуливать где угодно, в силу их способностей и средств. Кстати, Сцевола, почему ты сказал, что если бы не находился в моем царстве, то не спустил бы мне моего требования, чтобы во всяком роде беседы, во всякой от­расли образования оратор представлял бы совершенство? Право, я не стал бы говорить таким образом, если бы сам себя считал таким воображаемым идеалом. И все-таки, как бывало говаривал Гай Луцилий, — он немного не в ладах с тобой, по­тому и я с ним не так близок, как ему бы хотелось; но в нем много и учености и изящества, — так и я того же мнения, что никто не вправе зваться оратором, если он не искушен во всех науках, достойных свободного человека; даже если мы и не поль­зуемся ими непосредственно для речей, то все-таки по словам нашим видно, сведущи мы в них или невежественны. Как при игре в мяч играющие не пользуются настоящими гимнастиче­скими приемами, но самые движения их показывают, учи­лись ли они гимнастике или незнакомы с ней; как при ваянии ясно видно, умеет ли ваятель рисовать или не умеет, хотя при этом ему ничего рисовать и не приходится; так и в наших ре­чах, предназначаемых для судов, сходок и сената, другие науки хотя и не находят себе прямого приложения, но тем не менее ясно, занимался ли говорящий только краснобайским своим ремеслом, или вышел на ораторское поприще, вооруженный всеми благородными науками.

следующая страница >>
Смотрите также:
Книга первая [Вступление.] 1
838.76kb.
5 стр.
Законоположительные 5: Первая книга Моисеева. Бытие Вторая книга Моисеева. Исход Третья книга Моисеева. Левит
19.29kb.
1 стр.
Книга первая часть первая досократики глава I. Возникновение греческой цивилизации глава II. Милетская школа
11411.51kb.
78 стр.
Лекция 1 Книга первая первая лекция название и предмет курса лекций. Порядок изложения. Первый способ
3321.02kb.
22 стр.
Книга первая часть Первая александрийский и восточный раннехристианский неоплатонизм глава I
11026.04kb.
43 стр.
Книга первая. Рейд за Днепр часть первая 1 Война для меня началась на крышах киевской киностудии, в которой
9734.25kb.
67 стр.
Книга первая глава первая
2509.08kb.
16 стр.
Книга первая заговоренный меч часть первая
3447.03kb.
21 стр.
Книга 2 Послания Основателей Перевод: Любовь Подлипская
4401.3kb.
24 стр.
Искусство Психического Исцеления Вступление Искусство психического исцеления Это не книга
2207.66kb.
7 стр.
Познавательное мероприятие с элементами музыкальной и сказкотерапии «Цветы» Вступление. Звучит песня М. Боярского «Городские цветы»
44.73kb.
1 стр.
Pc writer 2008 [настоящая любовь] *. wrt Первая книга, написанная искусственным разумом Самый безупречный роман
112.44kb.
1 стр.