Главная страница 1страница 2 ... страница 7страница 8

И. Вольская




ПУТЬ К СЕБЕ



Москва, 2008 г.

Аннотация

Путь к себе


20-й век, Америка. «Дикий капитализм». «Великая депрессия» и найденный президентом Рузвельтом способ ее преодоления… И на этом фоне судьба нищего паренька из американской провинции, Теодора Драйзера. Мучительный путь реализации его стремлений, незаурядных способностей.

Что принесла ему жизнь? Чему научила? И что он дал миру? Книга – ответ на эти вопросы, помогающий осмыслить не только жизнь Драйзера, но и нашу нынешнюю.


© Вольская Инна Сергеевна



От автора

Это не исследование. Так пишутся путевые заметки. Мерещились какие-то короткие свободные очерки – отчет о путешествии по следам чужой интересной жизни, уже угасшей. Только на пути нe города, нe станции, а книги и воспоминания писателя.

Итак, Драйзер. Как произошло его превращение из наивного, невежественного паренька в крупного художника и мыслителя ХХ века? Старая сказка о гадком утенке, превратившемся в лебедя, никогда не надоедает. Что принесла ему жизнь? Чему научила? И что он дал миру?

Какая-то вторичная литература – книга о книгах. И все таки… «Я думаю, - писал Драйзер, - что жизнь познается из книг и произведений искусства, быть может, еще в большей мере, чем из самой жизни. Искусство – это нектар души, собранный в трудах и муках».

Кое-что пришлось выборочно перевести с английского: отрывки из воспоминаний, писем, исследований. Груда разнообразной и подчас противоречивой информации.

Отправляемся в путь. Что сулит он? Может быть, вернемся с новым уровнем понимания жизни, столь необходимым каждому на собственном пути?

Отправляемся! Впереди встреча с человеком, сумевшим достигнуть высшего для его времени уровня сознания.

  1. Пробуждение

Большинство событий, составляющих нашу жизнь, из памяти исчезают. Те, что остаются, могут послужить ключом к пониманию всей дальнейшей жизни. Иногда это даже не вполне воспоминания, а то, как все стало представляться впоследствии.

Иной раз еще в детстве бессознательно закладываются будущие жизненные цели, которые потом формируются и преобразуются. Во всяком случае, впечатления детства дают себя знать всю жизнь. Что же было главным, определяющим в детстве Драйзера?

Во-первых, бедность и неустроенность.

Отец его приехал в Америку из Германии в надежде разбогатеть. Но все попытки кончались неудачами. Он стал фабричным рабочим в захолустном городке штата Индиана. Постоянные неудачи и нужда подорвали его энергию.

Вот какими красками рисовал Драйзер жизнь в родном доме: «В моей памяти встают долгие мрачные, серые, холодные дни…». Дети часто голодали и собирали уголь на полотне железной дороги, чтобы не замерзнуть. Матери приходилось брать в стирку чужое белье.

Вероятно, воспоминание о собственной семье повлияло на описание семьи Клайда, героя «Американской трагедии». Помните это семейство уличных проповедников, поющих гимны перед равнодушными прохожими? «Они пели, а безликая и безучастная уличная толпа глазела на них, привлеченная странным видом этого невзрачного семейства…». Вспомните про «жалкий вид отца, чьи бледно-голубые глаза и вялая фигура, облаченная в дешевый костюм, выдавали неудачника». «Из всей группы – пишет далее Драйзер, - одна лишь мать обладала той силой и решительностью, которые – как бы ни были они слепы и ложно направлены – способствуют если не успеху в жизни, то самосохранению». В другом месте романа он снова возвращается к родителям Клайда и снова мы определенно узнаем родителей самого Драйзера: «Это был не слишком одаренный и неуравновешенный человек – типичный продукт своей среды и религиозных идей, не способный мыслить самостоятельно, но восприимчивый, а потому и весьма чувствительный, к тому же лишенный всякой проницательности и практического чутья. В сущности, трудно было уяснить, каковы его желания и что, собственно, привлекает его в жизни. С другой стороны, как уже говорилось, его жена была тверже характером и энергичнее, но едва ли обладала более верным или более практичным представлением о жизни».

В описании Клайда также слышатся отголоски детских воспоминаний Драйзера: «Высокий, но еще не окрепший, с выразительным лицом, белой кожей и темными волосами, он казался самым наблюдательным и, несомненно, самым чувствительным в этой семье; ясно было, что он недоволен своим положением и даже страдает от него». «Кроме некоторой чувствительности и романтичности, унаследованных скорее от отца, чем от матери, этот подросток отличался пылким воображением и стремлением разобраться в жизни и постоянно мечтал о том, как он выбился бы в люди, если бы ему повезло, о том, куда бы он поехал, что повидал бы и как по-иному мог бы жить, если бы все было не так, а эдак». «Семье приходилось туго: всегда они были неважно одеты, лишены многих удобств и удовольствий, доступных другим людям…».

Ограниченность и примитивная наивность родительского миропонимания. Серость и убожество существования их семьи. Его потом охватила жажда завоевать лучшие блага, духовные и материальные. Влекло то, чего он был в жизни лишен.

Единственным утешением отца была религия. Но для человека ограниченного и упрямого – это слепое подчинение догмам и средство подавлять окружающих. Для детей это оборачивалось мелочными запретами и ограничениями, подавлявшими малейшую радость. Может быть, поэтому Драйзер не любил отца. Деспотизм и одновременно неспособность понять окружающую жизнь и беспомощность в ней вызывали досаду. Отец определил Драйзера в католическую школу, где учение сводилось к вколачиванию готовых догм в юные умы. Драйзер потом с неприязнью вспоминал дух нетерпимости и фанатизма, царивший в школе.

Может быть, все это лишь способствовало тому, что потом он стремился к самостоятельному пониманию, что познание жизни людей, неведомых тайн вселенной – стало смыслом и целью.

Отец Драйзера гораздо больше заботился о спасении души, чем о благополучии своих детей на земле. Одно время он начал было преуспевать, стал владельцем собственной мельницы. Но мельница сгорела, а с ней вся мука, принадлежащая окрестным фермерам. Это имущество не было застраховано, можно было отказаться платить за убытки, но Джон Драйзер руководствовался, прежде всего, велениями совести. Он взял на себя всю ответственность за сгоревшую муку и в результате окончательно разорился. Конфликт между Богом и дьяволом был решен в пользу Бога.

Все же, по мнению некоторых критиков, Джон Драйзер, хронический неудачник, сыграл важную роль в творческой судьбе сына. Его стойкая верность исповедуемым принципам, его верность правде, как он ее понимал, оказали положительное влияние на всю последующую жизнь Теодора Драйзера. Впоследствии Драйзер пересмотрел свое отношение к отцу и оценил его жертвенную стойкость. Герой романа «Оплот», написанного Драйзером в конце жизни, во многом сродни Джону Драйзеру: при всей ограниченности своих представлений он выше окружающей среды нравственно, «слишком хорош» для нее и поэтому страдает.

Мать Драйзера была простой, неграмотной женщиной. У нее было двенадцать детей, трое из них умерли. Нужда, неудачи, бытовые заботы годами точили ее жизнь; но это была исключительно эмоциональная, увлекающаяся натура. Драйзер потом писал, что не было на свете человека, настолько одержимого мечтами и планами, как его мать. Как бы тяжко не складывались обстоятельства, она всегда жила будущим, в фантастических замыслах, в радостном ожидании чуда. Она безотчетно верила, что детей ожидает выдающаяся жизнь. И детям передавалась ее увлеченность. Взгляды, слова, мечты, высказанные и невысказанные надежды внушали им неосознанное стремление «идти и действовать». Эта способность увлекаться и надеяться сопровождала потом Драйзера всегда.

Семья вечно переезжала с места на место в поисках лучшего. Новые планы рождали новые надежды. Особенно много разговоров и планов было связано с маленьким клочком земли, который мать Драйзера унаследовала от своего отца. Продать? Обрабатывать? Переехать туда на жительство? Драйзер потом вспоминал, что мечты по поводу этого участка были каким-то необъяснимым образом связаны с тем, что он был неподалеку от большого города – Чикаго. Мать мечтала, что сначала все они поедут в Чикаго и попытаются осесть там, а если не удастся, тогда она с тремя младшими поедет в Бентон, где находился этот их клочок земли и жизнь была гораздо дешевле, а остальные останутся в городе, будут где-нибудь работать, пока не удастся всем устроиться. Чикаго надолго стал целью их стремлений.

Все эти планы и мечты были вызваны стремлением как-то выбраться из бедственного положения. В сознании Драйзера на всю жизнь сохранилось тяжелое воспоминание: на семье, в которой он вырос, лежал отпечаток бедности и неудач. Он чувствовал себя униженным перед окружающими.

Итак, детство Драйзера было трудным, в сущности, он был несчастлив. Но? Как писал один из критиков, «Драйзер сумел найти радость жизни в общении с природой, в красоте, в мечтах». Воспринимая окружающую довольно безрадостную действительность, он сумел обрести Мечту. И началось это в детстве.

Окно их комнаты выходило на огромное поле клевера. Драйзер подолгу сидел у окна, держа на руках щенка и греясь на утреннем солнышке. Он что-то напевал про себя, и поле, окрашенное клевером, казалось цветным озером, морем.

На краю поля стояло высокое дерево, словно одинокий часовой. А над ним парил ястреб. Он был мрачен, но прекрасен. Ребенок нередко наблюдал высоко в небе, в прозрачной нежной голубизне, жестокие схватки. Ястреб обрушивался на трех-четырех птиц сразу. Он казался воплощением незримой силы, управлявшей им помимо его желания. Мрачная могучая птица была частью непостижимого, но согласованного целого, была одним из парадоксов, которые любит природа, создавая в добром злое и в злом доброе.

Иногда Драйзер уходил из дому и подолгу бродил вдвоем с собакой Снэпом. Мать не понимала, почему он так любит одиночество, и говорила, что он странный, не такой как все. Но земля со всем, что на ней, казалась сказочной страной, и ему ничего больше не нужно было – только быть наедине с природой.

Летом он обычно вставал в три-четыре часа утра и, уйдя из дому, рассматривал облака над полями, восход солнца, тонкую паутину, цветы. Все это он потом описал: и чудеса раннего утра, и вечернее небо, и крохотные пруды в лесу, в которых отражались листья и деревья, и голоса птиц… Жаворонок, вдруг стремительно взмывающий в небо… «Мне иногда тоже хотелось взлететь, - писал впоследствии Драйзер в автобиографической повести «Заря». – Раз я стал на колени, сложил руки, как меня учили, и молился, прося Бога позволить мне взлететь. Летать, как птицы, как облака. Мне казалось, что я по ошибке попал на землю, что где-то существуют края, где я мог бы летать». «Мы подолгу гуляли со Снэпом. И во мне, как в отшлифованном хрустале, отражались краски, гармония, сказочность моего маленького мирка. Я был арфой, на которой природа непринужденно наигрывала свои мелодии…».

Эта врожденная восприимчивость к внешним впечатлениям, вероятно, во многом предопределила будущую профессию Драйзера.

Для юного Драйзера и город Чикаго оказался своего рода сказочной страной, где каждый день сопровождался удивительными открытиями. Он потом вспоминал о первой поездке в Чикаго: «Города, о котором я собираюсь написать, никогда не было ни на земле, ни на море. Его никогда не было в действительности. А теперь я с трудом нахожу его даже в своей душе».

Одной из врожденных особенностей Драйзера была исключительная эмоциональная память. Драйзер впоследствии был способен «воссоздавать» сцены своего далекого детства (и вообще жизни) с поразительной полнотой. Он мог точно «воскресить» на страницах своих книг все внешние подробности, все психологические детали. Он помнит свои чувства, мысли, страхи, мечты того времени.

Позднее, уехав с семьей из Чикаго, Драйзер постоянно о нем вспоминал и мечтал туда вернуться. Захолустье, где они прозябали в бедности, находилось всего в трех часах езды от Чикаго – этого средоточия соблазнов цивилизации. «Если бы вернуться! Нашим соседям тогда не было бы дела до того, как мы живем. Я мог бы найти работу. В Чикаго были люди, возможности, театры, библиотеки, музеи, огромный мир!».

Вероятно, дело было даже не столько в чем-то конкретном, сколько в смутно угадываемой возможности какой-то другой, более легкой и интересной жизни. Нечто подобное ощущал и Клайд в большом городе в «Американской трагедии» Драйзера: «Великолепные автомобили проносились мимо, праздные пешеходы спешили к занятиям и развлечениям, о которых он мог лишь смутно догадываться, веселые молодые пары проходили со смехом и шутками, малыши глазели на него – и все волновало его ощущением чего-то иного, лучшего, более красивого, чем его жизнь, или, вернее жизнь его семьи».

Через три года после отъезда из Чикаго Драйзеру исполнилось 16 лет. Пора было искать свой путь в жизни. «Какие мелочи, пустяки иногда заставляют нас действовать!» Для Драйзера такой решающей «мелочью» оказалась небольшая статейка о Чикаго в воскресной газете. Но почва была подготовлена давно.

«Мама! Я еду в Чикаго!» - «Как едешь? Когда?» - «Сегодня!» - «Зачем?» - «Может быть, смогу устроиться на работу. Ты мне дай на дорогу и еще три доллара. Я что-нибудь найду. В газете столько объявлений».

Она какое-то время колебалась. «Дай мне попробовать. Всего три часа езды. Если я устроюсь, я, может быть, смогу и тебе как-то помочь». Ее глаза заблестели. Чего она только в своей жизни не натерпелась! Сколько надежд не сбылось! И все-таки в ней еще жила надежда. «Может быть, ты и прав, - немного погодя сказала она просто. – Всего три часа езды. Я дам тебе шесть долларов. Если нужно будет, ты напиши. Может быть, я смогу посылать, или ты вернешься назад». – «Я не вернусь. Не знаю почему, но я знаю, что устроюсь». –«Ну, тогда я не должна тебя удерживать. Поезжай».

Так очертя голову кинулся в водоворот большого города нищий невежественный паренек с несколькими долларами в кармане, с душой, чутко воспринимающей удивительную сказочность окружающих будней, исполненный жизненной энергии, неясных надежд. Его не ожидали там ни учебные заведения, ни предприятия, остро нуждающиеся в кадрах. Что ждало его в этом водовороте?

Были сумерки, зажигались огни магазинов, когда Драйзер вышел из поезда в Чикаго. «Я чувствовал себя в состоянии завоевать весь мир. Не было ни страха, ни одиночества. Не знаю почему, но во мне появилась настойчивая, даже воинственная решимость».



  1. В Чикаго

Когда Драйзер явился завоевывать Чикаго, все его имущество умещалось в маленьком чемоданчике: одна смена белья, две рубашки, пара носков и несколько носовых платков. Он впервые поехал один в поезде, это выглядело увлекательным приключением. Город Чикаго казался гигантом, могучим, грубоватым, бесстрашным, исполненным жизни и решимости.

Но надвигался вечер, чувствовалось приближение грозы, надо было где-то устраиваться. Драйзер побрел в направлении Мэдисон-стрит, где какое-то время обитала их семья. Нужна была комната. Комната за полтора-два доллара в неделю.

У одного из домов сидел толстяк, чье лицо показалось Драйзеру добродушным.

- Вы не знаете, где тут можно снять комнату? – Толстяк оглядел его критически и неожиданно указал на окошко в двухэтажном доме. В окошке виднелись цветы.

- Номер семьсот тридцать два, - сказал толстяк. – Там живет миссис Пильчер. Очень хорошая старушка. Сходи и спроси у нее.

Это было везение. Драйзер подошел к указанному дому и позвонил. Послышались шаги, дверь открыла худенькая седая женщина. У нее был умный и добрый взгляд, и Драйзеру показалось, что он пришел домой. Он быстро объяснил, в чем дело. В это время на улице гремел гром, начинался дождь.

-Ты приезжий? – спросила хозяйка.

- Да, я только сегодня приехал.

Понятно. Хочешь начать новую жизнь. Сюда, в Чикаго, все за этим приезжают. Мы с мужем тоже. Только мы не такие молодые, как ты. Ну, пойдем, посмотришь комнату. Я думала сдавать ее за два доллара, но ты такой молодой, у тебя, наверное, мало денег. У меня у самой есть сын в Канзас-сити.

Драйзер на находил слов. Женщина была такой искренней, простой и человечной. В квартире было уютно и чисто.

- Теперь ты умоешься, я тебе сейчас принесу воды и полотенце.

Оставшись, наконец , один в новой комнате, Драйзер прильнул к темному окну. «В бесконечную даль уходили ряды фонарей. За ними сверкали, переливались огнями витрины магазинов. По Мэдисон-стрит взад и вперед проносились вагончики конки, запряженной лошадьми. Толпы пешеходов двигались под дождем, одни несли зонтики, другие нет, одни спешили, другие шли медленно. Сердце его пело. Новая земля! Новая жизнь! Как в какой-то волшебной сказке. Огромный непостижимый в своем разнообразии город, словно живое существо, говорил: «Я душа миллионов людей. Я их радость, их свет, их пища, их голод, их воодушевление и мечты. Во мне бьется пульс самой жизни, во мне ее чудеса. Я – пульсирующий зов Вселенной. Ты – часть меня, а я – часть тебя. Во мне все, в чем состоят жизнь и надежда. Во мне все, чем они могут стать. Приобщись ко всему этому! Живи! Живи! Утоли жажду сердца. Стань всем, чем ты хочешь, пока ты молод, пока все это не ушло. Отрази этот огонь, эти краски, это величие! Будь! Живи!».
Я перевела этот небольшой отрывок из автобиографической повести Драйзера «Заря». А вот давно переведенное другими и общеизвестное произведение Драйзера – «Гений». Приезд Юджина, героя этого романа, в Чикаго хорошо дополняет наше представление о первых впечатлениях самого Драйзера, глубоко осмысленных им впоследствии.

Подробная предметность описания помогает представить себе характерные приметы времени, страны. Контраст нового и старого, умирающей тишины и энергично растущего гигантского муравейника. Вот мрачные домишки, протянувшиеся на целые мили, газовые фонари, деревянные тротуары, по которым скоро заснуют толпы прохожих. Тысячи заводов, устремленных ввысь фабричных труб, а среди них вдруг – одинокая невзрачная церковка, смиренно приткнувшаяся на голом пустыре. Нетронутая целина прерии с выгоревшей на солнце травой и железнодорожные насыпи, по которым ползут стальные пути, десять пятнадцать двадцать, тридцать в ряд, унизанные, словно бусинками, тысячами грязных вагонов.

Зрелище новой, неприкрашенной, неукротимой жизни, движение людей и предметов. Стук сотен тысяч молотков, удары зубил в руках каменщиков, громыхающие паровозы, бегущие поезда, пешеходы, возчики, кучера, подводы с пивом, платформы с углем, кирпичом, песком. Снуют толпы народа, пыхтят паровозы, звонят колокола. Перед Юджином стремительно разворачиваются заводы: сталелитейные, фаянсовые, мыловаренные, чугунолитейные – все мрачные и неприступные на фоне вечереющего неба. На поверхности грязной речонки теснится множество судов, по берегам тянутся огромные амбары, зерновые элеваторы, угольные склады. «Как хорошо было бы передать эту картину в черных тонах, лишь кое-где тронув красным или зеленым огни вдоль мостов и на судах. Некоторые художники делают такие вещи для журналов, но у них это получается недостаточно живописно».

Все описание, многословное, торопливое, словно захлебывающееся перечислениями, хорошо передает картину растущего города такой, как она представилась Юджину – юному, полному сил человеку, жаждавшему, спешившему приложить энергию к чему-то значительному, интересному, многообещающему.

Лишь когда совсем стемнело, Юджин спохватился, что позабыл о ночлеге. А дальше с ним произошло то же, что и с самим Драйзером: добродушный толстяк, сидевший у ворот, казалось, самим своим видом обещал необходимые сведения. На вопрос о том, не знает ли он, где тут поблизости сдается комната, толстяк указал на дом № 732. Юджин перешел улицу, позвонил у двери первого этажа, и ему открыла приветливая пожилая женщина. Комната стоила два доллара в неделю. Это была маленькая спальная, совершенно изолированная, с окном на улицу. А потом, как и Драйзер, Юджин стал смотреть на улицу, где все казалось ему необыкновенным: «Витрины залиты огнями. Люди спешат – как гулко раздаются их шаги! И куда ни глянешь – на восток, на запад, - везде то же самое, повсюду большой, огромный, изумительный город. Как хорошо здесь! Теперь он это знает. Ради этого стоило приехать. Как мог он так долго сидеть в Александрии. Он здесь устроится, непременно устроится. Он был глубоко уверен. Он знал это».

Юджин воспринимает новые впечатления так же восторженно, как и Драйзер когда-то. Но теперь к впечатлениям и иллюзиям новичка добавляются мысли писателя, давно утратившего иллюзии, с интересом, но трезво глядящего на окружающий мир: «Чикаго в то время действительно представлял для новичка целый мир возможностей и надежд. Тут было столько нового, еще нетронутого – все находилось в стадии созидания. Протянувшиеся длинными рядами дома и магазины были по большей части временными постройками – одноэтажными и двухэтажными бараками, но кое-где попадались уже и трехэтажные, и четырехэтажные кирпичные здания, возвещавшие лучшее будущее. Торговый центр, расположенный между озером и рекой – на Северной и Южной сторонах, - таил в себе неограниченные возможности, так как здесь были сосредоточены магазины, обслуживавшие не только Чикаго, но и весь Ближний Запад. Тут были внушительные банки, конторы, огромные магазины, отели, и постоянно бурлил людской поток, олицетворяющий юность, иллюзии, безыскусственные мечтания миллионов людей. Попав сюда, вы начинали чувствовать, что Чикаго – это неудержимый порыв, надежды, желания. Это был город, вливавший силы в каждую колеблющуюся душу, новичка он заставлял грезить, пожилым внушал, что нет такого тяжелого положения, которое не могло бы измениться к лучшему.

За всем этим скрывалась, конечно, борьба. Юность, надежды и энергия создавали бешеную гонку. Здесь надо было работать, не отставая, постоянно быть в движении. Здесь необходимо было обладать инициативой. Город требовал от человека самого лучшего, что было в нем, - иначе он просто от него отворачивался. Как юность в своих смутных исканиях, так и зрелость испытывали это на себе. Здесь не было места лежебокам.

Контрасты жизни в Чикаго – красота и безобразие, роскошь и нищета, радость и отчаяние – вероятно, так же сильно поразили Драйзера, как и его героя художника Юджина. Как и Юджин, Драйзер скитался по городу, ища работу. Изматывающие поиски, увольнения, неудачи перемежаются с новыми впечатлениями о большом городе.

«Вся беда заключалась в том, что его способности еще дремали. Красота жизни, то изумительное, что есть в ней, уже держало его в своей власти, но он еще не в состоянии был передать это в линиях и красках».

Праздно мечтать на берегу озера, у паромов и витрин человек, не имеющий средств к существованию, не может. Когда после мучительных поисков Юджин устроился, наконец, в скобяную лавку, где он должен был счищать ржавчину со старых печей, которые хозяин скупал у старьевщиков, он столкнулся с наглой грубостью людей, которые работали рядом с ним: «Зверь, за которым он наблюдал на расстоянии, как мог бы наблюдать художник, и который интересовал его как явление, теперь показал себя». Возникла перебранка. Один из рабочих, оттолкнув Юджина к стене, намеревался ударить его носком своего тяжелого, подбитого гвоздями башмака. Защищаясь, Юджин схватил с пола железную ножку от печки. Кончилось тем, что его уволили. «Да, они довольно бесцеремонные ребята, - согласился хозяин, а затем добавил: - Я так и думал, что вы с ними не поладите. Тут нужен человек покрепче вашего». Юджин с удивлением выслушал этот странный ответ. Он должен был поладить с этими людьми! А они не обязаны ладить с ним? Так вот какую жестокость таит в себе большой город!

Юджин вернулся домой, умылся и снова вышел на улицу, так как теперь не время было сидеть без работы! Неделю спустя он нашел место рассыльного в агентстве по продаже недвижимого имущества. Он должен был узнавать и сообщать номера пустующих домов и наклеивать на окна ярлычок с надписью: «Сдается». Это давало восемь долларов в неделю и открывало кое-какие перспективы. Юджина это место вполне устраивало, но не прошло и трех месяцев, как контора обанкротилась. Ранний этап капитализма. Никакой социальной защиты человека. Джунгли.

Близилась осень и надо было думать о зимнем костюме и теплом пальто, но Юджин не писал о своих злоключениях родным. Так хотелось, чтобы думали, будто он преуспевает. В обществе культ преуспевания, успеха. И человек воспринимает эти ложные ценности, начинает исповедовать этот жестокий культ.

Его впечатления приобретали отчетливость и остроту, чему, между прочим, способствовала бьющая в глаза роскошь некоторых районов города. Он был поражен великолепием домов, красотой окружающих газонов, зеркальными окнами, блеском выездов и слуг. Впервые в жизни увидел он швейцаров в богатой ливрее, стоявших у дверей. Он видел издали молодых девушек и женщин, казавшихся чудом красоты и таких изысканных в своих нарядах, видел молодых людей, поражавших своей осанкой. Должно быть, это и были представители «общества», о которых постоянно писали в газетах. Красивая одежда, изысканная роскошь, высокое общественное положение. Впервые он узрел бездонную пропасть между тем, что ждет новичка из провинции, и теми благами, которыми располагает мир, - вернее теми, что щедро сыплются на немногих, стоящих на верху общественной лестницы. Все это его отрезвило и огорчило. Жизнь полна несправедливости.

Ненавязчиво, постепенно Драйзер вслед за мажорными нотами первых восторгов новичка заставляет все сильней звучать тревожную ноту первых разочарований. Осенью Юджин понял, что город умеет быть жестоким. Листва на деревьях пожелтела, пронизывающий ветер гнал клубы дыма и тучи пыли. Все чаще встречались люди в потрепанной одежде, угрюмые и изможденные, с запавшими глазами, из которых глядело отчаяние. Они просили милостыню, жаловались на неудачи. Как легко потерпеть крушение! Город быстро научил этому Юджина.

В детстве Драйзер продавал газеты, работал по найму на ферме под палящим солнцем. Теперь в Чикаго, в шестнадцать лет, надо было устраиваться основательно. Как и его герой, Юджин, он был согласен на любую работу. Драйзер мыл в ресторане грязную посуду, а спал в чулане среди гниющих овощей; служил у торговца скобяными товарами, был сборщиком платы за квартиры в одной из компаний, разносчиком белья в прачечной, продавцом-разносчиком мелких товаров. И отовсюду его выгоняли на улицу.

Многие герои Драйзера, бедствуя в большом городе, ищут работу. Достаточно вспомнить, как обивает пороги сестра Керри, как безнадежно мечется по Нью-Йорку опустившийся, утративший веру Герствуд. Их настроение, унижение, усталость, постоянно вспыхивающие надежды переданы со знанием дела. Лишь человек, все это сам испытавший, мог передать это с такой психологической достоверностью, пониманием, глубиной.

Прав Джеймс Фаррел, американский писатель, говоря, что Драйзер учился главным образом не по книгам, а у жизни. Годы детства и юности Драйзера были часто несчастливыми, неустроенными. Но при этом он много видел, воспринимал, память наполнялась подробностями, исполненными глубокого значения.



следующая страница >>
Смотрите также:
И. Вольская путь к себе
1613.77kb.
8 стр.
Тема пути в лирике Блока
40.4kb.
1 стр.
Методическое пособие по курсовому проектированию по дисциплине «Конструирование и расчёт автомобиля»
257.1kb.
1 стр.
Советы родителям, у которых ребёнок переживает кризисный период
27.9kb.
1 стр.
Обзор и Анализ Основных Методов Исследования Малых Групп
376.89kb.
1 стр.
«Перспективный план хозяйства»
2928.71kb.
23 стр.
Сергей Ильинский. Энциклопедический словарь pr и рекламы
1829.97kb.
17 стр.
Буддой и Иисусом, их родство. И что важнее всего, она показывает нам путь возвращения к самим себе и к своей духовности как к единственному истинному дому
1622.63kb.
8 стр.
Интервью готовилось в нашу традиционную рубрику «Путь к успеху»
161.87kb.
1 стр.
О понимании искусства Стихотворения и статьи 1910—1920-х годов “Шрамы заживают. Краски оживают ”
500.72kb.
4 стр.
Тадао Ямагучи Путь торговли
839.74kb.
20 стр.
Лицейские годы Пушкина
66.77kb.
1 стр.